Книга Ледяное сердце эриды, страница 36 – Цитианка

— Ты злишься, — добавляю тише, — потому что хочешь увидеть во мне то, что есть у вас. Но этого не будет. Мне не знакома ни та боль, которую ты мне навязываешь, ни та надежда, которой ты меня дразнишь. Мне не нужно, чтобы кто-то помнил моё имя. Я не живу ради чужой памяти. Это просто факт. Тебе этого не понять, и наверное, это правильно.

Каин застывает напротив, напряжённо вглядывается в моё лицо, словно ждёт, что вот-вот появится трещина, хотя бы слабый намёк на что-то человеческое во мне. Его чёрные глаза становятся глубже, в них впервые проступает не раздражение и не презрение, а усталость, будто он сам себя загнал в угол этим разговором.

— Знаешь… — его голос почти срывается на шёпот, — Мне даже жаль тебя.

Он разжимает пальцы на спинке кресла. На миг он будто борется с собой, затем, одной рукой осторожно берёт меня за подбородок, приподнимает — взгляд требует: смотри только на меня, не прячься. Его кожа горячая, прикосновение твёрдое, властное, но не грубое. Он смотрит долго, пристально, будто силится увидеть в моих глазах опровержение всему, что только что услышал.

— Потому, что ты никогда не узнаешь, чего лишена. Никогда не почувствуешь, что это такое, когда кто-то выбирает тебя. Когда кто-то смотрит так, как будто ты — причина, по которой он живёт.

Принц чуть качает головой, уголки губ едва заметно дрожат.

— А хуже всего, что ты даже не поймешь, что тебе жаль. Ты живёшь ради того, чтобы не чувствовать. Ради того, чтобы не быть ни для кого важной. Держишься за этот холод, будто он даст тебе вечность. Но что останется, когда никто не вспомнит ни твоё имя, ни твой голос, ни даже твой взгляд?

Он не отводит глаз, пальцы чуть сильнее прижимают мой подбородок.

— Я бы не хотел такой жизни. Потому что если тебя никто не ждёт, не помнит и не любит, что тогда отличает тебя от стены или этого железа?

— Кажется, ты забыл, принц, кто сидит перед тобой. Я не человек. Мне не понять никогда ваших чувств, как и тебе не понять моих.

Каин задерживает дыхание. Смотрит на меня еще мгновение и наконец, отпускает, будто сбрасывает с себя лишний вес, делает шаг назад, выпрямляя спину, выравнивая дыхание.

— Если это твоя броня, носи её сколько сможешь. Но напомню, что для тебя есть только два пути, эрида. Я могу держать тебя здесь столько, сколько понадобится. Рогнар будет ломать тебя до тех пор, пока не получит то, ради чего ты здесь. И если ты дашь ему то, что я ищу, ты умрешь в этом доме, на этом кресле, и никто не узнает, была ли в тебе хоть капля того, что отличает тебя от мёртвого зверя.

Он сжимает кулак, замедляет дыхание, взгляд становится жёстче, холоднее.

— А если нет — я выведу тебя обратно на площадь. И тогда я не стану тебя защищать. Я позволю этим людям сделать всё, чего они требовали, всё, что они не успели, когда я остановил. Там не будет ни слова, ни суда, ни твоего равнодушия. Там будет только их гнев, только их жажда, только их радость от того, что можно уничтожить того, кто не даёт им спать спокойно. Вот твои два выхода, эрида. Здесь, в железе, или там, под их криками. Не думаю, что один из них лучше другого. Но у тебя нет третьего.

Свет от лампы скользит по его лицу, выхватывает острые скулы, бросает резкую тень на стену позади, будто вырезая его силуэт из темноты. На миг его правая рука тянется к кольцу на безымянном пальце — жест едва заметный, но в нём застывает всё напряжение разговора.