Книга Ледяное сердце эриды, страница 54 – Цитианка

Поворачиваю голову чуть в сторону и замечаю, что Каин не сводит с меня глаз. Его взгляд цепляется за каждое движение, но дольше всего задерживается на моих глазах. И я знаю, что он сейчас в них видит: тусклый, почти мёртвый сиреневый оживает, темнеет, становится насыщенным аметистом. Зрачки расширяются, цепляют свет. Мужчина под моей рукой начинает дышать чаще, сердце у него бьётся так громко, что мне почти не нужно вдыхать — эмоция сама тянется ко мне. Стоит лишь позволить, и я вытяну из него все. Но нет, нельзя. Неохотно убираю руку, позволяю ему отползти в сторону. Силы возвращаются медленно. Этого мало, но достаточно, чтобы не начать мёрзнуть ещё несколько дней в этих стенах.

— Оправдала ли я твои ожидания? — спрашиваю с интересом. — Так в твоих глазах выглядят чудовища?

Каин молчит несколько секунд, присматривается к лицу мужчины, который, пошатываясь, поднимается с колен, отводит глаза и прижимает руку к шее, где следы моих пальцев на коже светятся бледно-серебряным налётом, это пройдёт через минуту-другую, но в первые мгновения выглядит так, будто я ставила на нём свою метку. Принц же не меняется ни в лице, ни во взгляде, только слегка напрягает пальцы на рукояти меча. Поворачивается к вошедшему стражнику, коротко кивает на мужчину:

— Уведи его. И заплати столько, сколько было обещано.

Тот кивает и быстро уводит мужчину, что-то шепчет ему о серебре, которое получит.

Я задерживаю взгляд на принце. Какой честный и добросовестный: привёл эриде пищу, оплатил, все по порядку. Прямо как… как они это делают в тавернах, да, помню это слово из рассказов наблюдателей. Люди приходят в эти места и платят за пищу. Но он ведь принц, мог бы приказать, заставить, но нет, поступил по совести. Главное, только чтобы он потом не потребовал платы уже от меня.

Каин подходит ближе, не торопясь. Не слишком грубо, но и без лишней осторожности пристёгивает мою руку обратно к кольцу на подлокотнике.

— Когда ты это делаешь, — спрашивает, не поднимая глаз от замка, — что ты чувствуешь?

Он делает паузу, и я замечаю, как ему сложно даются эти слова. Будто они не вписываются в привычную речь, не укладываются в понятный для него порядок. То ли не хочет показывать свой интерес, то ли сам не до конца понимает, как вообще возможно питаться не хлебом, не вином, а страхом, болью, тревогой.

Внутри коротко вспыхивает мысль: наверное, для них эриды нечто чуждое, неуловимое, слишком далёкое, чтобы воспринимать как часть мира. Но он все равно спрашивает, не уходя ни на шаг, будто не позволит себе отвернуться, пока не получит ответ.

— Почти ничего, — говорю прямо, наблюдая, как он защёлкивает замок. — Нет вкуса, нет цвета. Просто прилив тепла. После голода, как вдох, когда долго не дышал.

Я встречаюсь с ним взглядом, и вижу, как в его глазах что-то будто сжимается, уходит внутрь.

— Ты думал, что найдешь в этом что-то человеческое? — спрашиваю, не переходя на упрёк. — Ждёшь, что во мне проснётся сожаление или стыд? Ты спрашиваешь, что я ощущаю, когда отбираю эмоцию? Ощущаю, что продолжаю жить. Всё остальное не имеет значения.

— Я не об этом, — произносит он, пальцы все ещё сжаты на металлической скобе. — Я и так знаю, что ты не чувствуешь жалости к своей жертве. Мне не это интересно, эрида. Я хочу понять другое… Это тепло, которое ты описываешь, оно зависит от того, какую эмоцию ты поглощаешь?