Книга Ледяное сердце эриды, страница 97 – Цитианка

Он шумно выдыхает, откидывается назад, раскинув руки на мох, греется в первых лучах рассвета. Костёр потрескивает, горячий пар срывается с края котелка, смешивается с сыростью утреннего леса. Теоден вдруг вспоминает что-то, шарит в походной сумке, вытаскивает свёрток — плотный лист, свёрнутый пополам и перехваченный грубой верёвкой.

— Кстати, — обрывает паузу, раскручивая узел, — я же всё-таки кое-что для тебя достал, принц.

Он аккуратно разворачивает лист — изнутри пахнет терпкой зеленью, а потом сладостью.

Внутри, между сложенными пластинами, тёмно-золотые соты, липкие, тянутся за пальцами.

— Вот, — он поднимает свёрток, показывает Каину, вытирает ладонь о штанину. — За этим пришлось лезть, знаешь, не в самое удобное место. Но я-то помню, как ты любишь мёд, ради него готов последнюю шкуру сдать.

Он протягивает сверток Каину, осторожно, чтобы не пролить ни капли. Глаза светлеют — доволен находкой, будто это его маленькая победа за сегодняшний день.

Они едят быстро: Теоден ловко разбивает скорлупу, хлебает горячий белок прямо с ложки, фыркает, когда язык обжигает. Мёд не ест, сказал, что не переносит его.

Каин разламывает хлеб, выдавливает каплю мёда прямо на корку, медленно облизывает пальцы, втягивает в себя эту сладость, и в этот момент все остальное — дым, лес, даже дорога впереди, будто отступает. Его лицо чуть смягчается, напряженные линии у глаз становятся не такими острыми.

Принц ест мёд, как человек, который слишком давно не позволял себе ни мёда, ни других лишних удовольствий. Остатки сот бережно прячет в лист, чтобы не растерять ни капли, потом кивает Теодену без слов. Понимают друг друга без благодарностей.

Внутри поднимается странное спокойствие. Пока они едят, я отмечаю, как между ними движется нечто невидимое: короткие фразы, взгляды через плечо. В их мире — всегда кто-то рядом. В моём — всегда кто-то напротив.

— Предлагаю не тянуть до моста, — предлагает Теоден, вставая и привычно встряхивая плечами, будто сбрасывает остатки утренней тяжести. — Если перейдем реку ниже по течению, срежем путь на пару часов.

— Вброд? — спрашиваю тише, чем хотела бы. Внутри тут же поднимается тот самый холод, что всегда тянет к горлу, когда речь идёт о воде. — Насколько там глубоко?

— Что, эрида, боишься водички? — Теоден вытягивает слово нарочито громко, будто проверяет, где именно в моей броне тоньше металл. — Сразу говори, не хватало ещё тебя из реки вылавливать.

— Нет, — отвечаю без заминки. — Просто не люблю мокрые сапоги.

Слова звучат почти лениво, но внутри всё сжимается. Чувствую, как кожа под броней чуть покрывается инеем, будто тело заранее пытается сдержать панику. По колено там воды или по пояс — всё равно. Достаточно, чтобы дно исчезло из-под ног, чтобы холод подобрался к сердцу.

Мы собираемся быстро: остатки костра разбрасываем по земле, чтобы не осталось следа. Теоден хмурится, перебирает сбрую, привычными движениями затягивает ремни на лошади. Я застёгиваю плащ, поправляю ремни, ощущая каждую царапину от новой брони: ткань ещё не приняла мою форму, швы грубы, тянут плечи. Всё это детали, но именно в них сейчас ищу опору.

В голове пульсирует одна короткая мысль: посмею ли я попросить помощи? Или пойду через реку, которая только и ждёт, чтобы утянуть меня на дно? Эриды не умеют плавать, вода всегда тянет наше тело вниз и неважно, как силён ты на суше.