Книга Кровь хрустального цветка, страница 73 – Сара А. Паркер

«Почему не наши матери, дочери, братья? Что сделало ее достойной пощады?»

Вопросы, которые я задавала себе столько раз, что их отголоски оставили внутри меня шрам.

Но в моих глазах нет ответов. Как будто душа давным-давно из них выскользнула, не оставив ничего, кроме неподходящей оболочки.

Моргаю, проливая слезы, размазываю их по щеке. Со вздохом отвожу взгляд и принимаюсь рыться в комоде в поисках одежды для сна.

Звук тяжелых шагов заставляет меня резко втянуть воздух и закрыть халатом грудь за считаные мгновения до того, как дверь слетает с петель и прокатывается по полу.

Рордин с темными, даже черными глазами врывается ко мне в комнату, и у меня вырывается всхлип. Рордин врезается в меня, вжимает в стену так, будто я оказываюсь между двумя глыбами льда.

Сглатываю вязкую слюну, слишком остро ощущая то, как напряжены мышцы его мощного тела. Как наклонена его голова, как нос касается моей шеи, холодное дыхание обжигает кожу.

— Ты мне отказываешь, – рычит Рордин угрожающим тоном.

Диким.

— Я…

— Это не вопрос! – рявкает он, и я замираю.

Его запах – наркотик, он встает в горле комом и не дает сделать глубокий вдох, способный спасти меня от опьянения и потери сознания.

— Я… я забыла.

— Не лги мне.

Трепещущей плоти шеи касаются два острых кончика, и я ахаю, разинув рот. Давление усиливается, будто Рордин вот-вот прокусит кожу и вопьется в меня.

Прольет кровь.

Что-то заставляет меня наклонить голову, словно цветок, что подставляет хрупкий стебель под садовые ножницы.

Рордин издает низкий рокот, который остается запертым в склепе его груди.

Мои веки, трепеща, смыкаются.

Каждый вдох подталкивает его ближе, и я ловлю себя на том, что дышу в такт, чтобы уменьшить тонкий отрезок пространства между нами, жадно упиваться его телом – таким же чужим для меня, как и мое собственное.

Но там, где он тверд, я мягка, словно масло, и так ужасно уязвима. Сейчас он мог бы разорвать меня на клочки, и как полное мольбы существо, которым я становлюсь в его присутствии, я бы даже не воспротивилась.

Вдруг, почти мне в наказание, давление ослабевает, не оставляя ничего, кроме легкого холодка губ на моей сонной артерии.

— Скажи мне правду, – тихо произносит Рордин, и у меня перехватывает дыхание.

Правду…

— Живо.

— Я… я ревновала.

— И почему ты ревновала, Орлейт?

Вопрос проходится по моей коже, словно плавно скользящий клинок, и сердце ухает в пятки.

— Потому что когда я впервые увидела в садах…

Медлю, ведь понимаю: я не должна говорить то, что хочу сказать. Пересекать черту, которую стоит оставить неизведанной до тех пор, пока я не испущу последний вздох.

— Продолжай, – приказывает Рордин, и этот простой удар словом почти ставит меня на колени. Наверное, так бы и случилось, если бы меня не приковывало к месту касание его губ моей кожи всякий раз, когда он говорит.

— Я увидела, что ты ей улыбнулся…

Он цепенеет. На долю секунды, но я наслаждаюсь кратким падением его щита.

— Жадная девчонка, – шепчет Рордин, и голос его похож на ветер, что глубокой ночью сотрясает стекла моих окон. – Ты хочешь, чтобы все улыбки принадлежали только тебе?

Содрогаюсь до самых пят.

Всегда.

— Да, – слово стекает с языка, словно сироп, разгоряченное, как ноющая боль меж моих ног. Та, у которой есть собственное отчаянное сердцебиение, жаждущее, чтобы он прижал меня к стене другой частью тела…