Книга Аховмедская святыня, страница 4 – Дмитрий Билик

Витольд головой крутит, озирается. Пот с него уже градом льет, а он противника ищет. Потом сам затих, стоит, вроде слушает. И тут раз — руку вздернул вверх, и, как по нутру сталь о сталь звякнула, — отбил удар рубящий. А следом как пошел шпагой махать, да ладно бы без делу, так снова отбивается от «Высокоблагородия» невидимого. Сам отступает к стене дома, но не сдается. У Миха даже симпатии в его сторону возникать начали. Вроде низкого чину, магия у него то ли есть, то ли нет ее — а все же бьется, капитулировать (это слово тоже от отца орчуку в наследство досталось) не собирается. А потом, первый раз за все время, ногу вперед выставил, наклонился чутка да шпагу вытянул.

Как то произошло, Мих сам не понял, да только в момент один кончилось все. Стоит Витольд, мокрый как мышь, а на его клинке «Высокоблагородие» наколот. Аккурат из середины спины шпага торчит. Орчук, по глупости своей, за вицмундир сначала переживать начал, это ж сколько рублей на него потрачено! Починить — оно, конечно, можно, но все же видно будет, как искусно ни выправят.

А когда «полицейский чин» оседать начал, тогда уразумел Мих, что ранен он самым серьезным образом, может, даже смертельно. Секунданты тут же подбежали к нему, оттащили в сторону, один за врачом побежал. Но ничего, орчук присмотрелся — жив «Высокоблагородие», даже глаза открыл. Взгляд у него одновременно удивленный и испуганный.

Тут же снова чудо. Словно дух от поверженного пошел, как у человека, что исходится, только тут прямо идет, по направлению к Витольду, победу одержавшему. А тот стоит и впитывает, впитывает. Вот оно, значит, что есть Поглощение!

Острожевский тупик затих, будто и нет тут никого. Стоят мастеровые, крестьяне, рабочие, купцы, институтки, студенты, чиновники, аристократы и молчат, боясь слово сказать. Магия — она штука особая, не дай Боже, мимоходом кого заденет.

Благолепному совсем похудело. Как слепой стал: руку вперед выставил, опору ищет, да все не найдет. Так и пошел на ногах шатающихся, дороги не разбирая, прямо к толпе. Кто закричал, кто отпрянул, только Мих растерялся. А Витольд совсем плохой уже, еле-еле до орчука дошел — да и упал. Кабы не поймал его Мих, так, чего доброго, и расшибся бы, бедолага.

— Вставайте, Вашблагородие, — пробасил Мих.

А тот и не думает отвечать. Висит кулем, сознание потерявши.

Так и стоят. Орчук думает: положить его на землю — вроде как оскорбление. С другой стороны, держать его, пока в себя не придет? Так дел будто у Миха других нет, чем до ишачьей пасхи тут куковать.

Сомнения его разрешил один из господ, от «Высокоблагородия» отделившийся. Подошел к орчуку, пальцем за собой махнул, три слова только сказав:

— За мной иди.

И Мих послушался. Куда ему против дворянского слова! Поднял на плечо тело бессознанное, схватил поудобнее и пошел за секундантом.

Вышли из Острожевского тупика на Верхноколоменскую — улицу хоть и неширокую, но оживленную. Махнул аристократ рукой — и подъехала к ним открытая пролетка — не иначе как одна из тех, на какой их «Высокоблагородия» приехали, ибо дальше еще такая же стояла. К тому же не заплатил дворянин извозчику, а лишь наказал везти «этого» и «господина Меркулова» в Малышевский переулок, дом десять.

— А ты, морда зеленая, смотри, чтоб доставил господина Меркулова в цельности и сохранности. Не приведи господь что случится с ним, я весь Моршан переверну, но твою шкуру крокодильную из-под земли достану. — И, уже размягшись, ибо видел полную покорность и податливость орчука, добавил: — Вот, держи, отдашь его домоуправительнице, — сунул в лапищу пятиалтынный, — у которой он комнаты снимает. Пусть приглядит за ним сегодня, возможно, худо ему будет. Ну, чего стоишь, черт, трогай!