Книга Нелюбимая жена драконьего наместника. Переправа для его врагов, страница 17 – Виолетта Вейл

Пожилой мужчина оставил свой на столе, но попросил вслух прочитать номер. Я прочла. Он ничего не ответил. Дарен ждал у края площадки. — Маркел видел твой расчет, — сказал он, когда рядом никого не осталось. — Еще до нашей свадьбы. — Какой расчет? — Понтон для весеннего паводка. Тот, который совет отклонил как слишком дорогой. Я помнила работу. Мне было двадцать два, и я три ночи проверяла нагрузку, прежде чем принести чертеж в управление дорог. Ответ состоял из двух строк: «Не соответствует принятой практике. Финансирование не предусмотрено». — Откуда он его взял? — Работал с инженером совета. Сказал мне: если когда-нибудь понадобится человек, который видит реку как систему, а не как препятствие, найди дочь Мейвена. — А потом погиб, и ты решил, что дочь Мейвена должна платить за отца. Дарен принял удар без возражения. — Да. Я ожидала объяснения: политический совет, опасность для края, необходимость брака. Он не стал повторять ни одного. — Ты видел оригинал сигнала? — спросила я. — Нет. Только заверенную копию в докладе следствия. — Кто заверял? — Военная канцелярия прежнего наместника. — Не сигнальная башня? — Нет. Одиннадцать лет он считал копию достаточной. Пять лет я жила рядом с его уверенностью, не зная, что под ней нет оригинала. — Почему ты не сказал этого раньше? — Потому что до закрытого приказа не понимал, что происхождение копии имеет значение. — Для суда оно всегда имело значение. — Я искал подтверждение своей правоты, не истину. Слова не исправляли прошлого. Но впервые Дарен назвал поступок без смягчающего названия. Селия подошла, держа лист из моего конверта. — В реестре была еще бумажная лента башни, — сказала она. — Механизм отмечал каждую вспышку проколом и временем. Ленты хранились отдельно от журналов, потому что писари часто ошибались при переносе. — Где они сейчас? — спросил Дарен. — Старую башню закрыли. Архив передали пограничной службе. Если не списали, доступ у капитана. Керн, услышав свое звание, подошел ближе. — Доступ у меня, а разрешение на выдачу — у наместника. Дарен посмотрел на меня, потом на Керна. — Оформите запрос от следствия по делу о подброшенном оружии. Мое разрешение не должно быть единственным основанием. — Это займет два дня. — Значит, получите через два дня. Раньше он приказал бы открыть дверь сразу и назвал скорость необходимостью. Я заметила перемену, но не стала награждать его за соблюдение процедуры, которую он сам обязан был защищать. — В журнале отца есть отметка, что маршрут Маркела изменился за двадцать минут до гибели, — сказала я. — Без подписи, только время. Дарен сжал челюсть. — Основной приказ выводил их к северному броду. Они повернули к старому складу после команды башни. — Тогда лента покажет, была ли команда. — Покажет вспышку и время, — поправила Селия. — Не человека, который ее подал. Она напомнила это прежде, чем надежда успела стать доказательством. Мы вернулись к столу. Леда читала копию вместе с дочерью. Увидев Дарена, она спросила: — Вы позволите оправдать Сайвена? — Не я решаю, кого оправдывать, — ответил он. — Если документы указывают на ошибки следствия, их рассмотрит трибунал. — Ваш брат погиб из-за него. Дарен помолчал. — Я так считал.

Теперь знаю, что не проверил источник сигнала. По лицу Леды прошло почти оскорбление. Ее лишали простой причины смерти мужа, не давая взамен живого человека. — И что нам делать с этим теперь? — Не знаю, — сказал Дарен. Для наместника это признание стоило больше любой речи. Для вдовы оно все равно было слишком мало. Она забрала конверт и ушла. К вечеру над дорогой пошел мелкий дождь. Я помогла Селии собрать оставшиеся листы. Три конверта семьи унесли, два оставили Керну, один отказались принимать. Последний принадлежал вознице без родственников в Карде. Мы передали его в городской архив. Перед уходом ко мне подошел пожилой мужчина, который отказался от конверта. Его звали Массен Рой; в отряде погиб единственный сын. — Прочитайте вслух, — попросил он. — Только номер и время. Я открыла конверт. Телега его сына значилась в западном журнале в восемь сорок семь. Восточного подтверждения не было. На отдельной строке стоял код смены маршрута в девять пять. — Значит, вы не знаете, был он на складе или в низине? — Не знаю. — Тогда зачем принесли бумагу? — Чтобы не выдавать неизвестность за доказанную вину другого человека. Он сжал губы. — Мне от неизвестности не легче. — Я понимаю. — Нет. У вашего отца хотя бы есть могила. Я не стала спорить, что ссылка и позднее известие о смерти тоже оставили мне только запись. Его потеря была его, не моей меркой. — Вы правы, — сказала я. Массен забрал конверт. — Если найдете восточную запись, сообщите мне раньше газеты. — Сообщу через Керна и регистратора. — Почему не лично? — Чтобы вы знали: документ не изменился по дороге от меня. Он кивнул. Это не было примирением. Просто соглашение о способе получить следующий факт. Селия слышала разговор. — Маркел тоже не найден, — сказала она, когда Массен ушел. — На мемориале только имя. Я раньше не спрашивала. В доме Ренвалей о теле говорили так, будто его похоронили со всеми почестями. — Дарен знает? — Он организовал поиски. Три недели. Потом прежний наместник приказал прекратить. — Поэтому он так держался за виновного. — Причина не оправдание, — сухо ответила Селия. — Но человек легче переносит пустую могилу, если рядом есть точное имя для ненависти. Я посмотрела на камень Маркела. Пять лет этим именем был мой отец. Теперь простое объяснение исчезало и у Дарена. — Вы хотите, чтобы я пожалела его? — Нет. Я хочу, чтобы, работая с документами, ты не забывала: за каждой неправильной строкой кто-то строит жизнь. Исправление тоже причиняет боль. Мы договорились передавать семьям новые материалы до публикации, если закон позволял. Правда не должна была снова приходить к ним газетным заголовком. — Ты могла промолчать о нарушении отца, — сказала Селия. — Тогда Ортес сказал бы об этом первым. — Я не о тактике. Я закрыла папку. — Если мне нужна удобная легенда, я ничем не лучше тех, кто сделал предателем человека по одной копии. Селия кивнула. Мы никогда не были близки. В доме Ренвалей она обращалась со мной вежливо, как с документом временного хранения. Сегодня ее сдержанность впервые не ранила. — Восточный архив могли перевезти в Вейру, — сказала она. — Я напишу старой хранительнице.