Книга Бунтарь, страница 6 – Лена Лето

— Не знаю… — грустно отвечает Лика. Черт, как же она похожа на маму... Даже волосы так же подстрижены — открывают шею, только оттенок рыжее. — Он почти не выходит из кабинета, толком не ест… Он не рисует, Валик… Мне надо возвращаться, но как его такого оставить? — под конец ее голос срывается, она опускает голову. — Если бы Степа не уехал в эту свою Америку…

Я обнимаю ее сзади, прижимаясь подбородком к макушке.

“Мы ему не нужны, Лика, ему нужна только мама”, — думаю я про себя, а вслух говорю:

— Ты езжай. Я присмотрю за ним. — Насколько это вообще возможно.

Она с благодарностью обхватывает мою ладонь своей. Тяжело вздыхает. Потом резко оборачивается:

— Валик, что ты натворил?

— А что? — напрягаюсь я.

— Борис звонил папе. Впервые… за всю жизнь.

— Пф-ф… — Я шумно выдыхаю. “Впервые за всю жизнь” — звучит зловеще. Но в целом, ожидаемо.

— Это же не насчет Анечки? — спохватывается Лика. — Я тебе голову оторву, если ты ее обидишь!

— Ничего я с твоей Анечкой не делал, — уверенно отвечаю я. Чего нельзя сказать о ее маме.

Отпиваю остывший чай из Ликиной кружки — сладкий, слабый и по цвету, как моча.

— Ладно, я пошел. Пластырь надо отдирать быстро.

— Отнесешь ему поднос с ужином? — спрашивает мне в спину Лика.

Оборачиваюсь.

— Чтобы этот поднос мне в голову прилетел? Нет уж, ты как-нибудь сама. — Я ей подмигиваю, хотя у самого от неприятного предчувствия сводит живот.

Поднимаюсь на второй этаж, открываю дверь — и попадаю в какую-то извращенную версию ада: здесь жутко холодно. Зашторенное окно приоткрыто, сквозняк скользит по голым рукам, но сигаретный дым висит коромыслом, будто из другого измерения. Отец много лет не пьет, я думал, сейчас начнет — и лучше бы начал, но нет, только сигареты.

Отец стоит ко мне спиной — огромный темный силуэт на фоне темно-серой кирпичной стены. В полумраке кабинета он похож на одного из своих демонов, только без крыльев. Отец меня не замечает — водит вверх-вниз кисточкой. Я радуюсь, как ребенок — он снова рисует! Потом присматриваюсь — и оторопь берет: не рисует, а закрашивает черной краской граффити — женщину с крыльями на стене. Он же срисовывал ее с мамы, обозначал контуры карандашом, пока она стояла прямо у этой стены...

— Пап… — окликаю я его. Иногда отец так глубоко уходит в себя — или куда там — что хоть из пушки пали.

Он оглядывается, в его глазах вспыхивает отблеск света, падающего из коридора. Я выдыхаю — отец не все граффити закрашивает, а только ту половину, на которой не дорисовано крыло.

Закрываю дверь, и свет в папиных глазах гаснет.

— Пойдешь к психологу, — говорит он вместо приветствия и указывает жестом на диван.

Всегда так — решает вопрос одним махом. Он был мягким и терпеливым только с мамой, а мы с Ликой — просто плод их любви. Необходимое добро.

— Это из-за Бориса? — спрашиваю я, по-прежнему стоя у двери.

— Из-за всего, — глухо отвечает отец, берет со стола пачку сигарет и прикуривает одну.

— Борис заслужил, — твердо говорю я.

— Ты… — Он не договаривает. Трет рукой лоб, красный огонек сигареты рисует зигзаг. — Ты не понимаешь главного. Все, что сделал Борис, все, что сделала Ёлка, все, что сделал я, — привело нас с твоей мамой друг к другу. Ты же просто бессмысленно портишь жизнь другим.

— А ты — только себе, — приподняв подбородок, говорю я.