Книга Пышка на перевоспитании у кавказского свёкра, страница 13 – Алекс Стар

— Транспорт для женщин, — объявляет Сулейман, и в уголках его губ прячется та самая усмешка, от которой у меня внутри всё переворачивается. — Знакомься, это Сабий, или Малыш. Он будет твоим средством передвижения по горам. Настоящая женщина в горах не ходит пешком, она бережёт свои силы для дома, — и я снова читаю издёвку у его взгляде.

Я перевожу взгляд с осла, чья шерсть местами свалялась в колтуны, а уши торчат в разные стороны, как две кривые антенны, на великолепного скакуна, которого под уздцы держит мой свёкр. Конь — настоящий горный красавец, вороной, с мощной грудью и раздувающимися ноздрями, из которых вырывается горячий пар. Он бьёт копытом о каменистую землю, и в его глазах пляшет тот же дикий, неукротимый огонь, что и в глазах его хозяина.

— А почему вам конь, а мне — эта пупырка?! — вырывается у меня прежде, чем я успеваю прикусить язык. План по притворству послушной невестки трещит по швам.

— Потому что конь — это продолжение мужчины, — Сулейман одним плавным, хищным движением взлетает в седло, и вороной под ним танцует, перебирая ногами, но хозяин удерживает его даже без поводьев, одной лишь силой своих бёдер. — А осёл — продолжение женщины. Упрямый, непредсказуемый и требует особого подхода.

— Вы только что сравнили меня с ослом? — я упираю руки в бока, забыв о своём плане быть тише воды ниже травы.

— Я сказал, что тебе нужно научиться с ним управляться. Иди сюда, — он кивает на Малыша, который в этот момент начинает чесать бок о деревянную изгородь с таким остервенелым видом, словно у него чесотка.

Я подхожу к ослу и смотрю на его спину. Седла в привычном мне понимании нет — только какая-то подушка из плотной ткани, перехваченная верёвками, и стремена на длинных ремнях. Я задираю ногу, пытаясь попасть в стремя, но подол моего бархатного платья, которое я всё ещё ношу, предательски путается в ногах. Я подпрыгиваю раз, другой, третий — Малыш стоит, как вкопанный, только уши слегка подрагивают, выражая безмолвное презрение к моим потугам.

И тут я чувствую его руки.

Ладони Сулеймана ложатся на мои бёдра сзади, обхватывая их с такой уверенной, хозяйский силой, что у меня перехватывает дыхание. Его пальцы впиваются в мягкую плоть сквозь бархат, и он одним мощным, точным движением подсаживает меня вверх. Моя грудь прижимается к жёсткой шерсти осла на его спине, а бёдра оказываются плотно сжатыми между коленями моего свёкра — он стоит вплотную, притискивая меня к крупу Малыша так, что я чувствую жар его тела через все миллиарды слоёв этой чёртовой национальной одежды. Его дыхание становится тяжелее, и я с ужасом и тайным восторгом осознаю, что он тоже дрожит. Его пальцы чуть сжимаются на моих ягодицах, и я издаю какой-то полузадушенный звук, который даже мне самой кажется больше похожим на сладкий всхлип...

И тут Сабий начинает орать.

Это не просто крик. Это трубный глас, который, кажется, разносится по всем горам, долетая до Махачкалы. Осёл запрокидывает голову и выдаёт такую руладу, что вороной конь Сулеймана испуганно всхрапывает и подаётся в сторону, а мой свёкр резко отшатывается от меня. Момент разрушен, разбит вдребезги этим ишаком, но огонь, вспыхнувший в моём теле от его прикосновений, никуда не девается. Он разгорается всё жарче, и я сжимаю колени на боках Малыша, пытаясь унять предательскую дрожь в бёдрах.