Книга Пышка на перевоспитании у кавказского свёкра, страница 10 – Алекс Стар

Он снова усмехается, и в этот момент я ненавижу его так сильно, что у меня темнеет в глазах. Но вместе с этой ненавистью где-то глубоко внутри снова просыпается то самое, тёмное и тягучее чувство, которое я испытала вчера, стоя перед ним на коленях.

Я выхожу во двор с ведром в руке, и утренний горный холод мгновенно пробирает меня до костей, заставляя соски затвердеть под бархатом платья. Колодец оказывается настоящим произведением средневекового искусства — с тяжёлым деревянным воротом, ржавой цепью и ведром, которое весит, кажется, не меньше, чем я сама. Я кручу этот проклятый ворот, чувствуя, как на ладонях, кажется, вздуваются волдыри, и думаю о том, что в городе сейчас, наверное, все нормальные люди спят в тёплых постелях. А я тут, в горах, добываю воду, как крепостная крестьянка.

Точнее, как кавказская пленница…

С горем пополам, расплескав половину по дороге, я возвращаюсь на кухню и застываю перед печью. Это монстр, сложенный из почерневшего от времени камня, с зияющим чёрным зевом и грудой золы внутри. Я никогда в жизни не разжигала печь. Никогда. Максимум, что я делала в городе — нажимала кнопку на электроплите.

— Помочь? — раздаётся за моей спиной голос Сулеймана, и я чувствую его присутствие каждой клеточкой своего тела. Он подходит так близко, что я ощущаю жар его тела сквозь плотный бархат платья. — Смотри, — его большая, загрубевшая ладонь накрывает мою руку, в которой я сжимаю пучок сухой растопки, и направляет её вглубь печи. — Сначала тонкие щепки. Потом вот эту кору — она хорошо горит. И только потом дрова. Дай огню воздух, не задуши его сразу, — его дыхание касается моего уха, и меня пробирает такая дрожь, что я едва не рассыпаю спички.

Его пальцы переплетаются с моими, и мы вместе поджигаем растопку. Маленький огонёк сначала робко лижет сухие щепки, а потом вдруг вспыхивает с жадным, голодным треском, и пламя отражается в глазах моего свёкра, делая их похожими на два раскалённых угля.

— Вот так, — шепчет он, и я не знаю, говорит ли он об огне или о чём-то совсем ином. — Теперь он будет гореть.

Мы завтракаем тем, что я сумела соорудить из найденных в погребе яиц, сыра, зелени и чего-то похожего на домашнюю колбасу. Яичница слегка подгорела по краям, лепёшка, которую я попыталась испечь на чугунной сковороде, вышла кривой и с комочками муки, но Сулейман ест молча, и только иногда я ловлю на себе его странный, изучающий взгляд. В этом национальном платье, раскрасневшаяся от возни у печи, с выбившимися из косы прядями, я чувствую себя странно — не неловко, а скорее непривычно. В этой одежде мои движения становятся другими. Плавными. Женственными. Пояс с монетками позвякивает, когда я тянусь через стол, и его взгляд каждый раз падает на мою грудь, которая под собранным в складки бархатом кажется ещё пышнее, чем обычно.

— Ну всё, — произносит он наконец, отодвигая тарелку, и в его голосе мне слышится какая-то досада, словно он сердится сам на себя. — А теперь пойдём работать по-настоящему.

Работать?! А что это было только что, если не работа?! Так, просто лёгкое развлечение, деревенское СПА для избалованной девицы?

Он ведёт меня через двор к длинной каменной пристройке, откуда доносится блеяние овец и острый, терпкий запах овчины. У входа он останавливается и оборачивается ко мне: