Книга Пышка на перевоспитании у кавказского свёкра, страница 8 – Алекс Стар

И на какую-то долю секунды мне вдруг кажется, что он набросится на меня, как снежный барс на Тамару. Или на Мцыри. Кто там на кого набрасывался: мысли спутались в сплошной клок овечьей шерсти в моей голове.

— Иди спать, — вдруг резко приказывает Сулейман, и я вздрагиваю от того, как внезапно меняется его тон. — Наверх, в свою комнату. Вставать через уже через три часа. В горах никто не спит до обеда. У нас слишком много дел.

Он поднимается на ноги так резко, что я едва успеваю отшатнуться. Его босые ступни с глухим звуком ступают по каменному полу, и он уходит вглубь дома, не оборачиваясь. А я остаюсь на коленях, сжимая в кулаке его шерстяной носок, и чувствую, как бешено колотится моё сердце.

Три часа сна. Потом — неизвестность. И этот дом. Этот мужчина. Этот запретный, обжигающий жар, который он во мне разжёг, даже не прикоснувшись ко мне.

Я поднимаюсь по скрипучей деревянной лестнице в отведённую мне каморку, падаю на жёсткую кровать, застеленную грубым льняным бельём, и закрываю глаза. Но перед моими глазами — только он.

Его глаза. Его голос. Его босые ноги, которые я только что держала в своих ладонях.

И я понимаю, что он разбудил во мне тёмную часть меня. Но я не позволю вырваться ей наружу.

У меня есть план. И я буду чётко ему следовать.

Мне кажется, я только что закрыла глаза. Буквально секунду назад моя голова коснулась жёсткой подушки, набитой овечьей шерстью, а веки, налитые свинцовой усталостью, сомкнулись, погружая меня в блаженное забытьё без сновидений. И вот уже чей-то голос, низкий и вибрирующий, как горный обвал, врывается в мой сон, безжалостно выдёргивая меня обратно в реальность.

— Вставай, невестка! Пора работать, Ляля!

Я распахиваю глаза и вижу перед собой Сулеймана. Он стоит в дверном проёме моей каморки, уже полностью одетый, свежий и собранный, словно и не ложился вовсе. За его широкими плечами в маленьком окошке только-только начинает сереть предрассветное небо, и я с ужасом понимаю, что на часах, должно быть, около четырёх утра.

— Вы серьёзно? — хриплю я, пытаясь приподняться на локтях. Каждая мышца в моём теле ноет после вчерашнего путешествия и сна на доисторическом матрасе. — Ещё даже петухи не проснулись!

— Петухи, может, и не проснулись, — усмехается мой свёкр, скрещивая руки на груди, — а вот бараны моего соседа уже трижды прокричали. В горах встают до рассвета, девочка. Давай, у тебя пять минут. И надень вот это, — он швыряет на кровать какой-то свёрток и выходит, прикрыв за собой дверь.

Я тру глаза, пытаясь сфокусировать зрение на том, что он мне принёс. Разворачиваю плотную ткань: на кровати лежит традиционное кавказское платье — длинное, в пол, из плотного тёмно-бордового бархата с золотой вышивкой по вороту и подолу. Мелкие, похожие на рассыпанное просо, бусины складываются в затейливый узор вдоль рукавов, а на груди ткань собрана в мелкие складки, которые, я уже предчувствую, подчеркнут мои формы самым коварным образом. К платью прилагается широкий пояс, украшенный серебряными монетками и подвесками, и я сглатываю, представляя, как они будут мелодично позвякивать при каждом моём шаге.

Это не просто одежда. Это униформа. Униформа женщины из рода Алиевых.

Да он что, совсем сдурел?! Я решаю, что плевать, надену свои джинсы и толстовку, и уже шарю руками в поисках своих шмоток, но не могу их найти.