Книга Пышка на перевоспитании у кавказского свёкра, страница 36 – Алекс Стар

Я протягиваю руку, и его пальцы смыкаются на моём запястье мёртвой хваткой. Рывок — и я вылетаю из машины, как пробка из бутылки. За моей спиной джип со скрежетом срывается с места и летит в пропасть, ломая кусты и осыпая камни. А я уже прижата к груди Сулеймана, и он несёт меня прочь от края, как пушинку…

Он опускает меня на траву, и я наконец-то могу дышать. Его лицо — прямо надо мной, бледное, искажённое ужасом и чем-то ещё. Чем-то, что заставляет его губы дрожать, а руки — гладить моё лицо так, словно он не верит, что я жива.

— Ты меня спас, — выдыхаю я, и тут же старая обида поднимается из глубины души, как желчь. — Только для того, чтобы опозорить перед всем аулом? Чтобы высечь у позорного столба? Чтобы Луиджи мог...

— Заткнись, — рычит он, и его губы накрывают мои.

Его руки обхватывают моё лицо, большие пальцы стирают слёзы с моих щёк, а губы — требовательные, жаркие, голодные — пьют меня, как путник пьёт воду из горного родника. Я отвечаю ему с той же яростью, с той же жаждой, и мои пальцы впиваются в его плечи, притягивая его ближе, ещё ближе…

— Я чуть не потерял тебя, — шепчет он, отрываясь от моих губ и покрывая поцелуями мои веки, уголки губ, кончик носа. — Второй раз в жизни я чуть не потерял самое дорогое, что у меня есть. Глупая, глупая девочка.

— Ты знаешь, что Луиджи что-то подмешал мне? — вырывается у меня, пока я таю в его объятиях, как кусочек фисташковой пахлавы в горячем чае. — Я хочу, чтобы ты это знал. Я не приходила к нему. Я не соблазняла его. Он дал мне бокал вина, и я...

— Я знаю, — перебивает он, и его голос мрачнеет. — Я готов был убить вас обоих, когда увидел эту картину. Но я сдержался. Луиджи — мой друг уже много лет. Но ты... — он проводит большим пальцем по моей нижней губе, и я вздрагиваю. — Ты ведьма. Ты околдовала меня в ту самую минуту, как я увидел тебя в своём джипе — испуганную, дерзкую, пахнущую бешбармаком и слезами.

— А как же Бьянка? — вдруг вспоминаю я, и ревность снова вгрызается в сердце. — Ты же пригласил её остаться. Ты смотрел на неё так, словно...

— Неужели ты думаешь, что я нашёл себя на помойке? — он приподнимает бровь, и на его губах появляется та самая усмешка, от которой у меня подкашиваются колени. — И лягу с первой встречной? Джигит себя уважает, Ляля. Я не трогал женщину двадцать лет. И если бы ты не ворвалась в мою жизнь, как горный обвал, я бы так и не узнал, что моё сердце ещё способно биться.

У меня перехватывает дыхание. Двадцать лет. Он не был ни с кем двадцать лет. Смерть Лейлы сделала его монахом. А теперь — я. Я, которая растопила этот лёд.

И я теряю голову окончательно.

Я скольжу ладонями по его груди, чувствуя, как под тонкой тканью рубашки перекатываются каменные мышцы. Пальцы нащупывают пуговицы — одну за другой, медленно, мучительно медленно, пока мои глаза не отрываются от его глаз. Он задерживает дыхание, когда мои ногти легонько царапают тёмные завитки волос на его животе, спускающиеся дорожкой вниз, под ремень. Его кожа горячая, пропитанная солнцем и мужской силой, и я не могу отказать себе в желании попробовать её на вкус. Я прижимаюсь губами к его солнечному сплетению, обводя языком каждый шрам, каждую неровность, и слышу, как его дыхание сбивается, становится хриплым, прерывистым.