Книга Пышка на перевоспитании у кавказского свёкра, страница 39 – Алекс Стар

Я знаю, что это всего лишь спектакль. Знаю, что Сулейман не даст меня в обиду. Но когда две служанки входят в мою комнату и начинают готовить меня к «казни», мои ладони всё равно потеют.

— Раздевайся, — командует одна из них, пожилая горянка с суровым лицом, и я подчиняюсь.

С меня снимают платье и набрасывают на плечи грубую мешковину — рубище, в каких, наверное, ходили каторжницы в позапрошлом веке. Волосы распускают по плечам, и я выгляжу как самая настоящая падшая женщина из древних легенд.

— Иди, — меня подталкивают к двери, и я выхожу на площадь под вой толпы.

Зрелище открывается то ещё. Меня ведут к позорному столбу, и люди расступаются, разглядывая меня с жадным любопытством. Кто-то улюлюкает, кто-то бросает вслед грязные словечки, а одна старуха, похожая на ведьму из сказок, плюёт мне под ноги и орёт:

— Шлюха! Опозорила род Алиевых!

Я едва сдерживаю смех. Если бы они только знали, что единственный, с кем я была, — это сам глава рода Алиевых, который сейчас восседает на возвышении, на обитом бархатом троне, с каменным лицом и наблюдает за происходящим.

Сулейман выглядит устрашающе. Он облачён в традиционную черкеску с газырями, на поясе — кинжал, на голове — папаха. Рядом с ним, по правую руку, сидит Луиджи в своём итальянском костюме, который смотрится здесь так же нелепо, как пингвин в пустыне. По левую руку — Бьянка, вся в чёрном, словно уже пришла на похороны.

Мои похороны.

Я вижу, с каким жадным любопытством пылают её глаза, словно она пришла полакомится диковинным представлением. Такое у них в Италии точно не увидишь. Наверняка её предки ходила в Колизей глазеть, как тигры и дикие медведи разрывают на куски гладиаторов.

Вот сучка.

— Жители аула! — голос Сулеймана разносится над площадью, и толпа мгновенно замолкает. — Вы все знаете, зачем мы здесь. Эта женщина, — он указывает на меня, и я опускаю голову, изображая раскаяние, — эта женщина, жена моего единственного сына, опозорила наш род. Она прелюбодействовала. Она отдалась другому мужчине в моём собственном доме.

Толпа взрывается возмущёнными криками. Я слышу, как кто-то орёт: «Смерть блуднице!», а кто-то: «Высечь её!» Краем глаза я замечаю, как Луиджи с Бьянкой обмениваются быстрыми, торжествующими взглядами.

А где же их хвалёная европейская демократия? Толерантность и равноправие полов?!

— По древнему закону гор, — продолжает Сулейман, и его голос звенит сталью, — такую женщину следует высечь у позорного столба и изгнать из рода. Но прежде чем я вынесу окончательный приговор, я хочу спросить...

И тут на площадь врывается всадник. Ну как всадник, это я преувеличила, конечно. Хотелось, чтобы совсем как в кино.

Но это красная спортивная тачка моего муженька. Того самого, которому я подсыпала пурген в бешбармак. Видимо, уже оклемался. Вон как бодро и дерзко выскакивает из авто.

— Отец! — кричит он, спрыгивая с коня. — Остановись! Я приехал за своей женой!

Толпа ахает. Сулейман приподнимает бровь — и я понимаю, что этого поворота даже он не ожидал. Ибрагим пробирается сквозь толпу к возвышению, и я вижу его лицо — похудевшее, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами. Неужели он и вправду страдал?

Или всё-таки просто хорошенько просрался?

— Ляля, — он подходит ко мне, и я вижу в его глазах что-то похожее на раскаяние. — Я был дураком. Я понял это сразу же, как ты ушла. Эти тощие... они пресные, безвкусные, как сухари. Я хочу тебя. Я хочу, чтобы ты вернулась.