Книга Пышка на перевоспитании у кавказского свёкра, страница 40 – Алекс Стар

Я молчу. Что я могу сказать? «Извини, милый, но я теперь сплю с твоим отцом, и у нас тут вообще-то спецоперация по разоблачению итальянской мафии»?

— Сын, — голос Сулеймана раздаётся над площадью, — ты опоздал. Твоя жена обвиняется в прелюбодеянии. Она была застигнута в постели с другим мужчиной.

Лицо Ибрагима вытягивается. Он переводит взгляд с отца на меня, потом на Луиджи, который сидит с довольным видом сытого кота, потом снова на меня.

— Это правда? — спрашивает он, и его голос дрожит. — Ты... с кем-то ещё? Кроме меня?

Я открываю рот, чтобы ответить, но Сулейман опережает меня:

— Правда. И теперь она понесёт наказание. Если только, — он делает многозначительную паузу, и площадь замирает, — если только ты не заступишься за неё.

— Я?! — Ибрагим сглатывает.

— Да, ты. Ты её муж. По закону гор, если муж прощает свою жену, никто не смеет её тронуть. Но знай, — Сулейман поднимается с места и сверлит сына взглядом, — если ты вступишься за неё, тебе больше не место в моём доме. Ты не увидишь наследства. Ты уйдёшь из рода Алиевых. С пустыми руками. Но со своей любимой женой. Ты ведь любишь её? И тебе не нужны никакие другие женщины?

Площадь замирает. Я смотрю на Ибрагима и вижу, как он колеблется. Как в его глазах борются жадность и что-то отдалённо похожее на совесть.

И даже на долю секунды мне вдруг кажется, что он сейчас плюнет на все эти миллионы, обнимет меня, заберёт с собой…

Правда, я не уверена, что это именно то, что мне нужно. Особенно после того, что я познала с его отцом…

Луиджи и Бьянка затаили дыхание.

— Ну же, сын, — подгоняет Сулейман. — Решайся. Или ты берёшь на себя ответственность за свою жену и уходишь нищим, или ты позволяешь свершиться правосудию и остаёшься моим наследником.

Ибрагим смотрит на меня. Потом на отца. Потом снова на меня. И я вижу, как его лицо меняется — страх, сомнение, алчность сменяют друг друга, пока наконец не застывают в гримасе решимости.

— Она грязная шлюха, — говорит он громко, и его голос отчего-то больше не дрожит. — Шлюха должна быть наказана. Она опозорила меня и весь наш род. Пусть её высекут и выгонят. Я не желаю больше иметь с ней ничего общего.

По толпе пробегает одобрительный гул. Я чувствую, как внутри всё холодеет, хотя ничего другого я от него и не ожидала. Но всё равно — вот так, публично, назвать свою жену шлюхой, когда ты сам ей изменял напропалую... Как-то немного негуманно, на мой взгляд.

— Что ж, — кивает Сулейман, и в его глазах мелькает что-то, похожее на удовлетворение. — Тогда продолжим. Есть ли здесь ещё хоть один человек, кто заступится за эту потаскуху, опорочившую честь нашей семьи?

Толпа молчит. Я обвожу взглядом лица — любопытные, злорадные, равнодушные. Никто не хочет вступаться за падшую женщину. Кому нужны проблемы?

— Я! — вдруг раздаётся голос, и вперёд выступает Луиджи.

Я едва не падаю. Он — за меня?!

— Я выступаю в роли невинной жертвы! — провозглашает итальянец, картинно прижимая руку к сердцу. — Я требую, чтобы мне позволили самому привести приговор в исполнение! — он оборачивается к толпе, и я вижу, как блестят его глаза. — Эта женщина соблазнила меня, честного человека! Она явилась ко мне в спальню обнажённой! Она опоила меня! Хотела опорочить меня перед моим лучшим другом! Я — жертва! И я требую справедливости!