Книга Пышка на перевоспитании у кавказского свёкра, страница 43 – Алекс Стар

— Нет! — гремит толпа. — Позор! Позор ему!

— Тогда слушайте меня все, — Сулейман спускается с помоста и идёт ко мне. Его шаги звучат в тишине, которая вдруг воцарилась на площади, как удары в огромный барабан. — И слушайте внимательно. Потому что я скажу это только раз.

Он подходит ко мне, и я чувствую запах его кожи, запах горного ветра и мужского пота, и мои колени подкашиваются. Его пальцы ложатся на железные кольца, сковывающие мои запястья, и он одним движением разрывает их.

— Эта девочка уйдёт от моего сына, — говорит он громко, и его голос разносится над притихшей площадью. — Я, как глава рода Алиевых, даю ей развод. Ибрагим недостоин её. Он недостоин носить моё имя.

Толпа ахает, но молчит. Ибрагим что-то кричит, но его голос тонет в гуле. Луиджи и Бьянка пятятся назад, но люди Сулеймана уже окружили их. А я стою и не могу дышать, потому что Сулейман поворачивается ко мне, и его глаза — чёрные, глубокие, полные огня — смотрят прямо в мою душу.

— Но я сам заберу её себе.

Площадь взрывается криками, но я не слышу их. Я слышу только стук своего сердца и его голос, который звучит у меня в ушах, как самая сладкая музыка.

— Я забираю её себе, — повторяет он, и его рука ложится на мою талию, притягивая меня к его груди. — В свой дом. В свою постель. В свою жизнь. И пусть теперь кто-нибудь посмеет её тронуть.

Он замолкает и обводит взглядом толпу. Луиджи и Бьянка застыли с открытыми ртами. Ибрагим побелел так, что, кажется, сейчас грохнется в обморок. А люди вокруг — его люди, его аул, его семья — смотрят на своего господина с изумлением, с восторгом, с испугом, с чем угодно, но никто не смеет сказать ни слова.

И тогда он наклоняется ко мне, и его губы находят мои при всём честном народе — жарко, властно, требовательно, — и весь мир перестаёт существовать. Есть только он. Его руки, сжимающие мою талию. Его дыхание, смешивающееся с моим. Его сердце, бьющееся в такт моему.

Я слышу, как где-то на краю сознания кричит Ибрагим: «Отец, ты с ума сошёл! Это моя жена!». Слышу, как Бьянка визжит что-то по-итальянски. Слышу, как толпа взрывается криками — одобрительными и возмущёнными вперемешку.

Но всё это — где-то там, далеко. А здесь и сейчас, в кольце его рук, я чувствую только одно. Свободу. И любовь. И дикое, всепоглощающее предвкушение того, что будет дальше.

Свадьба была скромной. Совсем не такой, как моя первая — с криками, с сотнями гостей, с Ибрагимом, который напился ещё до того, как мы дошли до загса. Нет, эта свадьба была другой. Только мулла, несколько старейшин аула в качестве свидетелей, и Сулейман, который смотрел на меня так, словно я — самое драгоценное, что есть в этом мире. Когда он надел мне на палец кольцо — простое, серебряное, принадлежавшее ещё его бабушке, — его пальцы чуть заметно дрожали. У самого Сулеймана Алиева дрожали пальцы.

А теперь он ведёт меня в свою спальню.

Ту самую спальню, где когда-то спал с Лейлой. Где родился Ибрагим. Где двадцать лет не было ни одной женщины. И вот теперь здесь я — босая, в белом платье, которое он сам выбрал для меня, с фатой, которая чуть колышется от моего прерывистого дыхания.

Он закрывает дверь и поворачивается ко мне. Свечи, расставленные по всей комнате, отбрасывают на его лицо причудливые тени, и он выглядит как древний горный князь из легенд. Его глаза скользят по моему лицу, по шее, по груди, и я чувствую этот взгляд кожей — горячий, требовательный, но при этом бесконечно нежный.