Книга Пышка на перевоспитании у кавказского свёкра, страница 46 – Алекс Стар

— Ты получишь его, — отвечаю я, прижимаясь к нему ещё теснее. — Ты получишь всё, что захочешь. Но тогда нам надо ещё поработать, любимый, — игриво добавляю я, и чувствую, как его ствол уже наливается твёрдой сталью…

— Я хочу только тебя, — говорит он, и его губы снова находят мои.

Горная речка шумит точно так же, как в тот самый день. Бурный поток несётся между камнями, взбивая белую пену, и в воздухе висит прохладная водяная пыль, оседающая на разгорячённой коже. Солнце уже клонится к закату, окрашивая вершины гор в золотисто-розовый цвет. Мы сидим на том самом берегу, на расстеленной бурке Сулеймана, той самой, в которую он меня кутал, когда вытащил из ледяной воды. Кажется, это было в прошлой жизни. А может, только вчера.

Чуть поодаль, на мягкой траве, под раскидистым деревом кизила спит наш сын. Ему два года, и он — точная копия своего отца: те же чёрные, как антрацит, глаза, тот же упрямый орлиный нос, те же густые тёмные кудри. Он спит, раскинув руки и ноги в стороны, и во сне чему-то улыбается. Наверное, ему снятся овцы. Или горные орлы. Или его отец, который учит его скакать на вороном коне.

Я смотрю на нашего мальчика и не могу поверить, что всё это — моё. Этот мужчина, чья рука сейчас по-хозяйски поглаживает мой снова округлившийся животик. Этот сын, который спит на горном лугу. Этот новый малыш, который уже шевелится внутри меня — я чувствую его лёгкие толчки каждый вечер.

— О чём ты думаешь? — спрашивает Сулейман, и его голос — всё тот же низкий, грудной, пробирающий до мурашек, — звучит у самого моего уха.

— О том, что я самая счастливая женщина на свете, — отвечаю я, поворачиваясь к нему лицом. — И о том, что именно здесь всё началось. На этом самом месте.

— Именно здесь, — его губы изгибаются в той самой усмешке, от которой у меня до сих пор подкашиваются колени. — Здесь я впервые понял, что не смогу тебя отпустить. Когда ты стояла передо мной на коленях и снимала с меня ботинки. Когда смотрела на меня своими дерзкими глазищами. Когда упала в реку, и я подумал, что потерял тебя. Всё это было здесь.

Его ладонь скользит с моего живота выше, к груди, и я вздрагиваю от этого прикосновения. Даже сейчас, после двух с половиной лет брака, после рождения сына, моё тело реагирует на него так же остро, так же мгновенно, как в тот самый первый раз.

— Знаешь, — он наклоняется ближе, и его дыхание касается моей шеи, — я всегда хотел сделать это с тобой здесь. По-настоящему. Не украдкой, не прячась от чужих глаз. А открыто. Как муж с женой. Под этим небом, на этой земле.

Его пальцы уже расстёгивают пуговицы на моём платье — лёгком, летнем, которое он сам купил мне в прошлом месяце, когда мы летали в Милан. Я не сопротивляюсь. Я никогда не сопротивляюсь ему. Я таю в его руках, как кусочек сливочного масла на горячей лепёшке.

— Мой муж — ненасытный зверь, — шепчу я, пока его губы прокладывают огненную дорожку от моего уха к ключицам. — У тебя жена на шестом месяце беременности, а ты...

— А я хочу свою жену, — перебивает он, и в его голосе прорезается та самая властная хрипотца, от которой я теряю волю. — Я хочу её всегда. Каждый день. Каждую ночь. Беременную и небеременную. Сейчас и через двадцать лет. А у нас в роду все долгожители. Ты моя, Ляля. И я никогда не устану доказывать тебе это.