Книга Развод на спор, страница 108 – Любовь Попова

Мы останавливаемся на небольшой площадке, садимся прямо на траву. Сумки валяются рядом, мы достаём воду, бутерброды, яблоки. Едим молча, жадно, и только потом, когда жажда утолена, а в желудке чуть потеплело, Тася тянется к небу:

— Как же красиво… Но мы зря так долго собирались. Нужно уже останавливаться.

Я киваю. Мы переглядываемся, и в этом взгляде всё ясно: дальше идти бессмысленно. Надо ставить палатку. Пока не стемнело окончательно.

— Палатку я умею, — самоуверенно заявляет Тася и распарывает чехол.

Изнутри, словно пружины, выскакивают дуги, колышки, тросики, ткань. Всё это рассыпается по траве, как детали гигантского конструктора. Тася опускается на колени и принимается за дело.

— Стойте, не мешайте, — отмахивается она.

Мы с Томой послушно отходим в сторону, стоим кругом, будто на каком-то странном обряде, и наблюдаем, как уверенность Таси тает прямо на глазах.

Ткань мягко распластывается на земле, дуги, длинные и упругие, выскальзывают из рук и, словно живые змеи, бьют её по пальцам. Она ругается, шипит, пробует снова.

— Нет, подожди, — вмешиваюсь я, присаживаясь рядом. — Сначала вот эти карманы… вот сюда дуги. Потом крест-накрест.

— Ага, щас, — ворчит Тася, и одна из дуг в ответ едва не прилетает ей в лицо.

Тома смотрит то на нас, то на кучу не поддающихся деталей и тихо смеётся, прикрывая рот ладонью.

— Может, это заколдованная палатка? — предполагает она. — Типа из «Гарри Поттера»… без волшебной палочки не собирается.

Мы переглядываемся, и, как назло, именно в этот момент небо гремит. Глухо, протяжно, словно кто-то перекатывает по своду огромные каменные валуны.

Тася поднимает голову.

— Охренеть. Только этого не хватало, — она хватается за телефон, но связи тут нет. – Капеец!

Я ощущаю, как в воздухе становится влажнее, гуще. Где-то на горизонте уже тянутся тяжёлые тучи, и в сердце неприятно ёкает: мы заигрались. Пока пытались изобразить туристок, время ушло. А теперь лес собирается показать нам, кто здесь хозяйка.

— Давайте быстрее, — говорю, хватая одну из дуг. — Пока не ливануло.

Но пальцы дрожат, и я понимаю: быстрее не получится. Мы даже не знаем, с какой стороны подступиться к этому чёртову шатру.

И гром снова перекатывается по небу — ближе.

Мы наконец бросаем палатку, признавая поражение. Дуги и ткань лежат на траве как побеждённые солдаты, и от этого только злее становится.

— Ладно, — бурчит Тася, отряхивая руки. — Зато костёр я точносмогу.

Мы собираем сухие ветки, щепки, даже бересту с коры соскабливаем. Складываем всё в кучку. Тася щёлкает зажигалкой.

Пламя вспыхивает, дрожит… и тут же гаснет. Ветер будто нарочно дует сильнее.

— Да твою ж мать! — злится Тася, снова щёлкает, снова прикрывает ладонями. Едва костёр начинает оживать, его снова срывает холодный порыв.

Я пробую сама, нагибаюсь ближе, дую осторожно, будто уговариваю огонь. Пламя поднимается — и тут же тухнет, оставляя только дым и запах палёной бересты.

Тома молча жмётся к нам, обхватив себя руками. На её лице — страх, которого она даже не пытается скрыть.

— Может, ну его? — Тася нервничает всё сильнее, уже почти визжит. — Мама, давай домой! Честно, я не выдержу тут ночь!

Я поднимаю глаза на небо. Тучи уже совсем чёрные, и через секунду первые капли падают на лицо — холодные, крупные.