Книга Развод на спор, страница 110 – Любовь Попова

Марк фыркает. В темноте его глаза блестят, словно угли в костре.

— Нормальные люди сначала говорят, — отвечает он, и от этого «говорят» меня передёргивает.

— Ты хочешь поговорить? — я усмехаюсь, но голос предательски дрожит. — Давай поговорим. Поговорим о том, как даже спустя двадцать лет ты споришь на меня. Как рассказываешь о наших отношениях, будто это анекдот для друзей. Как хвалишься, что у тебя настолько всемогущий член, что я прощу тебе любой залёт. — Я делаю паузу, смотрю прямо на него. — И это я ещё молчу про баню с Ксенией. Которую ты, кстати, до сих пор не уволил.

Он резко оборачивается ко мне. В свете костра его лицо тёмное, жёсткое.

— Да не было у меня с ней ничего! — рявкает он, но голос неуверенный, как будто оправдывается не передо мной, а перед самим собой. — Да, хотел. Но потом о тебе вспомнил. И остановился.

Костёр трещит. Искры срываются вверх и тут же гаснут в ночи. Я обхватываю колени руками, вдавливаю подбородок в ткань брюк. Держусь, чтобы не заплакать. Молчание между нами становится тяжелее дождя, тяжелее этой сырой ночи.

Я опускаю глаза в огонь. Смотрю, как языки пламени облизывают сырые ветки, как они упорно борются, вырываются, чтобы согреть нас. И думаю: я ведь тоже так боролась. Двадцать лет. За него. За нас. За то, чтобы хоть раз он увидел во мне не привычку, не часть мебели, а человека. Женщину.

— Знаешь, Марк… — голос мой звучит тихо, чуждо. — Уже не важно, было у тебя с ней или нет. Не важно, что ты скажешь. Важно другое. — Я делаю вдох, и слова словно сами рвутся наружу. — Я стала зависима. От тебя. От твоего голоса. От твоих решений. От твоего настроения. Я устала жить так. Устала кому-то подчиняться.

Он хмыкает, будто не слышит боли в моём голосе, будто всё это — пустяк. Подбрасывает в костёр ещё ветку, и огонь вспыхивает ярче.

— А может, ты просто погулять хочешь? — бросает он, и слова его режут, как нож. — Селишься у Северова, катаешься с Бергером. Устала быть замужней женщиной. Не ожидал, что одна проблема и ты резко дашь заднюю, словно и не было двадцати лет. Всего, что мы пережили.

Я застываю. Слышу его, и меня словно ударили в живот. Гнев поднимается, смешиваясь с бессилием. Как будто всё, что я сейчас пыталась сказать, он свёл к банальной измене.

Внутри меня клокочет: обида, злость, отчаяние. Хочется кричать, бить, ломать. Но я только смотрю на него, и в голове гремит одна мысль: он всё равно никогда не поймёт.

Я открываю рот, готовая возмутиться, оправдаться, крикнуть, что он ничего не понимает. Что всё сложнее, чем его примитивные подозрения. Но возмущение настолько сильное, что слова застревают в горле, будто комом.

Я поджимаю губы, ощущая, как они дрожат, и решаю больше не оправдываться. Хватит. Он всё равно не услышит. Если ему нужна боль — он её получит.

— Может, и хочу, — бросаю холодно, не мигая. — Знаешь… Савва мне тебя напоминает в молодости. Такой же горячий. Такой же несытный.

Слово «Савва» падает между нами, как искра в сухую траву.

Марк вскакивает мгновенно, словно его ударило током. Всплеск пламени высвечивает его лицо — перекошенное злостью, стиснутые челюсти, вены на висках. Он даже дышит тяжело, будто готов кинуться.

Я отшатываюсь, сердце колотится так, что заглушает всё остальное. От ужаса и упрямства одновременно я отползаю назад, прячусь в палатку, застёгиваю молнию до конца, дергаю за неё, пока пальцы не белеют. Будто этот тонкий слой ткани способен защитить меня от него, от себя самой, от всего, что между нами давно срослось болью.