Книга Сезонные страхи, страница 29 – Шеннон Макгвайр

— Гарри! – зовет она и выходит на поляну, к нему навстречу… вернее, пытается. Солнечные лучи обжигают, окатывают кожу кислотой, не оставляя видимых ожогов, и Мелани сразу понимает, что на поляну ей путь заказан: лето не для нее, лето для поцелованных солнцем мальчишек вроде Гарри, для золотистых девчонок вроде Хлои из их команды чирлидеров (эта самая Хлоя, не особенно стесняясь, дала Гарри понять, что готова «утешить» его, если с Мел что-нибудь приключится еще до выпускного).

Мелани отступает, прячется под сенью деревьев. Но Гарри ее услышал, разглядел среди зимнего леса. На его лице расцветает широкая улыбка, и он бежит к ней, а Мелани хочется крикнуть, взвизгнуть, предупредить: пусть не приближается. Если ей заказано лето, то ему заказана зима.

Гарри ступает на снег и падает. Мелани бросается к нему, но он не дышит, не открывает глаз. Не открывает глаз.

Мелани просыпается от веселенькой песенки на будильнике и собственных всхлипываний.

ПО КАЛЕНДАРЮ:

11 февраля 2017 года, зима, червивая луна.

Окно открыто.

Что-то неладно: Мелани всегда закрывает его, когда возвращается домой, – не хочет лишний раз привлекать внимание отца, а то вдруг он подойдет ближе, заметит на подоконнике царапины и догадается, что она залезала на дерево. Это, конечно, не детективный сериал, а папа никакой не следователь, но, раз увидев такую сцену в «Законе и порядке», Мел не может выкинуть ее из головы.

Она садится (нужно скорей закрыть окно) и вдруг понимает, что еще кое-что неладно – дело гораздо серьезней открытого окна; может, именно потому оно и открыто, хотя Мелани всегда очень тщательно, скрупулезно заметает следы. В спальне кто-то есть.

Здесь, в ее комнате.

Кто-то сидит за ее письменным столом и листает альбом с набросками, и на мгновение Мелани охватывает страшная обида – без спроса трогают очень личную вещь, – и эта обида затмевает ужас от того, что кто-то забрался в ее личное пространство. Только на мгновение, но Мелани его хватает, чтобы рассмотреть незнакомца и понять, что сердце по-прежнему не бьется, не выпрыгивает из груди. Что-то неладно. Мелани это знает, знает, что нужно немедленно сказать отцу, но еще она знает, что, если б сердце действительно не билось, она бы умерла, поэтому, наверное, все в порядке. Наверное, это естественная реакция, тело наконец решило дать ей столь желанную передышку.

Наверное.

Незнакомец за письменным столом поднимает голову и улыбается, сверкнув в темноте белыми зубами. Улыбка помогает лучше разглядеть незваного гостя, заметить подробности, которые Мелани поначалу пропустила из-за нахлынувшего ужаса: перед ней ребенок, одиннадцати или двенадцати лет, в ярко-желтых вельветовых штанах и голубой футболке с блестящими серебристыми снежинками. Волосы у ребенка темные и кудрявые, собраны в два тугих хвостика, а кожа вся сплошь усыпана веснушками.

— Я девочка, если ты об этом задумалась, – говорит ребенок вполне будничным тоном. – В основном при встрече со мной все задаются именно этим вопросом. Если не считают себя самыми умными, конечно.

— Вопрос у меня на самом деле совершенно другой: что ты делаешь в моей спальне? А также как ты попала сюда и почему взяла мой альбом? В произвольном порядке.

— Он показался мне интересным – один-одинешенек в этой комнате, которую всю будто заблевали диснеевскими принцессами; попала я сюда тем же путем, каким, видимо, попадаешь и ты, девочка, у которой под окошком растет большой дуб с подозрительно гладкой корой в некоторых местах; а пришла я потому, что оказалась ближе всех, когда мы поняли, что происходит. – Девчонка снова улыбается, сверкнув в полутьме белыми зубами. – Нужно поговорить.