Книга Сезонные страхи, страница 74 – Шеннон Макгвайр

Но ведь и Ариадна участвовала с ним наравне, точно так же делала расчеты, а когда пришло время и ничего не получилось с инкубатором и зародышами, именно она предложила традиционный способ, добровольно поместила два их величайших творения себе под сердце, выкормила не только омелой и ртутью, но собственным телом. Ариадне должна достаться такая же доля славы и вины, как и ему самому, а ей не довелось посмотреть, что из этого выйдет. Может, теперь наконец выровнялись чаши весов и все вернулось на круги своя.

Может, у него никогда и не было шанса.

— Здравствуй, папочка. – Голос у Авен сиплый, ведь она долго не разговаривала, чуть ниже, чем у сестры, ведь та всю жизнь его самую чуточку повышала, пытаясь казаться более женственной и безобидной. Роланд никогда не понимал эту потребность женщин в современной культуре казаться незначительнее, но знает, что влияние идет извне: все вокруг говорит им каждую минуту и каждый день, что место, которое они занимают, украдено у кого-то, кто мог бы распорядиться им лучше, мудрее, принести больше пользы. Даже Ариадна была к этому чувствительна, а она могла бы стать королевой алхимических путей, если бы только работа их наставника шла чуть быстрее, если бы только у нее был доступ к чудесам Невозможного города. Когда Авен говорит, Роланд словно бы слышит Мелани, только без всех тех глупостей и культурного багажа, которые на нее взгромоздили, и упивается этим голосом, пусть даже и различает в нем собственный приговор.

— Здравствуй, Авен.

Она наклоняет голову к плечу, изучая его, и в этот момент становится похожа на насекомое.

— Почему ты меня так назвал? Мой служитель сказал мне, что мою сестру-близнеца зовут Мелани. Греческое имя. Означает «тьма». А Авен – ирландское. Они не сочетаются. Не подходят друг другу. А должны подходить.

— Но они подходят, – говорит Роланд как можно более осторожно. Она собирается его убить. Не стоит злить ее и ускорять грядущую развязку. – «Авен» означает «сияние». Тебе всегда предназначалось стать солнцем для ее луны, так мы и выбирали имена.

— Мы?

— Бóльшую часть работы проделала твоя мать. Ее интересовал символизм слов и имен, она лучше умела выбирать. Мы не успели определиться с вашими вторыми именами до того, как она умерла, и поэтому у вас их нет. Мне показалось неразумным давать их, не посоветовавшись с ней, – он пожимает плечами. – А посоветоваться уже было нельзя. Я сделал все, что смог, с тем, что получил.

А получил он беспрецедентную ситуацию, мертвую жену и мертвого ребенка, которому тем не менее требовалась куча внимания, и живой дочери оно тоже требовалось, если он хотел сохранить ей жизнь. А Роланд хотел, очень сильно, до сих пор хотел больше всего на свете. Чтобы девочки не умерли, нужно было очень много работать; и если бы он желал смерти хотя бы одной из них, то не поехал бы к Марчам требовать возвращения Мелани, когда увидел то видео.

(Где же именно он ошибся? Роланд всегда заботился о Мелани, старался, чтобы она ощущала столько свободы, сколько позволяло ее искалеченное, калечащееся сердце, очень аккуратно прочерчивал границы между родительскими ограничениями и ограничениями, которые накладывало ее здоровье. Когда ей исполнилось четырнадцать, он начал отпускать ее на свидания с Гарри, почти за год до того, как родители других девочек разрешили им выходить одним без сопровождения. И да, отчасти Роланд делал это из-за того, что знал: тело Мелани не позволит ей пересечь определенную черту, ее добродетель останется нетронутой до коронации, если она до нее доживет; и все равно ведь отпускал. Мелани должна была ему доверять, понимать, что он действует в ее интересах, должна была прийти к нему со своими проблемами и тревогами, если что-то случится (например, сердце перестанет биться в груди), а не сбегать с мальчишкой, который смотрит на нее, точно щенок на лакомство.)