Книга Миттельшпиль, страница 152 – Шеннон Макгвайр

Умереть достойно – значит не обрекать на смерть трех невинных свидетелей только потому, что она не может смириться с мыслью, что они продолжат идти вперед после того, как ее движение остановится.

— Пожалуйста, не причиняй им вреда, – говорит она.

— Хорошая девочка, – говорит Эрин. – Давай вернемся в твою лабораторию. Теперь мы можем воспользоваться лифтом. Ты, наверное, устала.

Смита не протестует, не спорит; она уже попробовала убежать, и это только привело ее к комнате, полной людей, которые не слышали, когда она молила о помощи. Она еще не сломлена, но трещины уже появились, и, когда Эрин уводит ее от дверного проема, она не сопротивляется и позволяет отвести себя к лифту. По какой-то причине кажется совершенно разумным, что эта женщина снова несет горящую руку. Именно этот предмет изолирует их от мира, она это знает, но еще она знает, что не успеет выбить руку до того, как в дело вступит нож.

Чтобы вызвать лифт, приходится нажать кнопку. Колдовство, которое стерло их с глаз всего мира, действует избирательно. В этом факте должен скрываться путь к отступлению. Но Смита не может его разглядеть. Она устала и боится, а ее легкие горят. Выхода уже нет.

Эрин заводит ее в лифт и нажимает кнопку последнего этажа. Двери закрываются. Кабина приходит в движение.

— Мне правда очень жаль, что так получилось, – говорит Эрин, когда становится ясно, что Смита не собирается нарушать молчание. – Ты мне очень нравишься. Ты хороший человек. Если бы у меня был другой вариант, я бы выбрала его.

— Не убивай меня.

— Боюсь, на этот раз это не обсуждается. Все закончится именно так. Остается только вопрос, насколько это будет больно. – Голос Эрин напряжен. Смита смотрит в ее сторону. Похоже, что Эрин больно, что она на самом деле не хочет этого делать. – Пожалуйста, не заставляй меня причинять тебе больше боли, чем необходимо. Просто скажи мне то, что мне нужно знать, и я сделаю все как можно более безболезненно.

— Это из-за Роджера и Доджер?

Легкий кивок, двери лифта открываются, и Эрин подталкивает Смиту в холл.

— Я понимаю, почему ты согласилась, когда они пришли к тебе и попросили помочь. Кто бы не захотел помочь другу? Вдобавок Роджер может быть очень убедительным, когда хочет. Он пока сам не понимает насколько. Он еще не до конца созрел в этой временной линии. Я помню только отрывки из тех, где он созрел до конца, – обычно потому, что он приказывал мне запомнить что-то до того, как нажимал на большую рыжую кнопку, – но это просто «вау». Я никогоне могу винить в том, что они делают то, о чем он просит. У тебя не было ни единого шанса с тех самых пор, как он вбил себе в голову эту идею.

— Меня попросила Доджер, – безнадежно говорит Смита. Она сама не знает, зачем пытается возражать Эрин, этой невозможной женщине, которая каким-то образом отрезала ее от мира и вытаскивает ножи из ниоткуда. – Она сказала, что им нужно знать, являются ли они биологическими родственниками, прежде чем они попробуют добиться рассекречивания документов об усыновлении. Я просто пыталась… Я просто пыталась помочь подруге. Вот и все.

Эрин сочувственно смотрит на Смиту и почти нежно ведет ее обратно в лабораторию. Эрин выглядит грустной. Она выглядит так, будто не хочет этого делать, и это ранит больнее всего: Смита умрет, и это ничего не будет значить. Ее жизнь оборвется, а человек, который ее убьет, сделает это не из страсти, не из гнева, не из-за чего-то другого – только со смутным, необъяснимым сожалением.