Книга Миттельшпиль, страница 190 – Шеннон Макгвайр

— Окей, ладно, – говорит младшая Доджер. Затем удивленно добавляет: – Я что, правда это сделала? Позвонила в будущее? Потрясающе. У нас в будущем есть летающий автомобиль?

— Слава богу, нет, – отвечает старшая Доджер. – Представь, что будет, если у некоторых знакомых нам водителей появится летающий автомобиль. Представь Роджера на летающем автомобиле. Да он передавит всех за неделю.

Младшая Доджер смеется.

— Наверное, ты права. Я хочу спросить тебя… у-у-у, вообще-то обо всем подряд, но, думаю, лучше не создавать еще больше парадоксов.

— Звучит разумно, – говорит старшая Доджер. – Если я расскажу тебе о своей жизни, это может изменить твои поступки, и тогда я вообще могу перестать существовать.

— Да, лучше не рисковать.

— Точно.

Она должна существовать. Не эгоизм, не самосохранение заставляют ее так думать: она должна существовать, потому что именно у этой ее версии на полу кухни лежит мужчина без сознания. Ее версию хотели убить. Нельзя допустить, чтобы она стала более доверчивой или не такой замкнутой. Что, если бы у нее были дети и он взял бы их в заложники? Что, если бы у нее были питомцы? Что, если бы ей чуть больше нравилось покурить после обеда и она пришла бы домой обкуренная и заторможенная? Нет.

Это та ее версия, которая может выжить в сложившихся обстоятельствах, поэтому именно эта ее версия не должна исчезнуть.

— Не знаю, позвоню ли я тебе еще когда-нибудь. Ну, возможно, это плохая идея. И мне больше не о чем тебе рассказать. Пока что.

— Звони, если что-то изменится; но лучше все оставить как есть, и пусть это будет одноразовой акцией, – говорит старшая Доджер. – Было приятно с тобой поговорить.

— С тобой тоже. Всегда было интересно, как звучит мой голос со стороны.

Похоже, самое время закончить звонок. Старшая Доджер смеется и отключается, снова становясь Доджер-из-настоящего, единственнойДоджер. Той версией Доджер, у чьих ног лежит без сознания доктор Питерс.

Вздохнув, она кладет телефон обратно в сумочку и идет за своим тревожным рюкзачком на случай землетрясения. Ей понадобится веревка.

Когда доктор Питерс приходит в себя, он привязан к одному из обеденных стульев. Это крепкие дубовые стулья, часть антикварного гарнитура, который Доджер купила на «Крейглисте»; веревка, которой он связан, предназначена для скалолазания – он напрягает мышцы, пытаясь ослабить узлы, но в награду веревка только оставляет ему небольшой ожог.

— Можете открыть глаза, – говорит Доджер. Голос у нее раздраженный, будто ей совсем не так хотелось провести вечер: это голос женщины, чье терпение лопнуло, оставив за собой проклятые пустоши раздражения. – Нет смысла притворяться, что вы все еще в отключке: вы извиваетесь, как рыба на крючке.

Он открывает глаза. Перед ним близнец стула, к которому он привязан, и на нем сидит Доджер; она скрестила ноги и положила руки на колени. Он уже знаком с этой позой: именно так она садится на каждом сеансе, мало-помалу, слово за словом доверяя ему свои тревоги и печали. Язык никогда не был ее сильной стороной, и язык, которым она пытается описать свое внутреннее состояние, – не исключение. Иногда ему интересно, останавливалась ли она когда-нибудь, чтобы услышать саму себя, все те противоречия и ненужные сложности, на которых она построила свою жизнь. Он никогда ее об этом не спрашивал. Это выходило за рамки его обязанностей. Он был ее психотерапевтом только потому, что ей нужен был психотерапевт, и потому что так за Доджер – проектом, добившимся самой большой известности, – проще было следить.