Книга Миттельшпиль, страница 192 – Шеннон Макгвайр

— Никто меня не посылал.

— Кто-то вас послал.

— Уверяю вас, я действовал по собственной воле.

— Да вы же сами себе противоречите, выбирая между мученичеством и попыткой убедить меня, что я каким-то образом заманила вас в свой дом, а потом напала без предупреждения. Почему я должна верить вашему заявлению, что вы действовали в одиночку? Вы не годитесь для такого дела. – Она откидывается на спинку стула. – Вы в самом деле психотерапевт?

— Да, – говорит он уязвленно. – Я думал, что довольно сильно помог вам.

— И да, и нет. Сейчас я еще раз пробежалась по нашим сеансам. Мне всегда казался интересным ваш способ реагировать на мои рассказы о социальной изоляции – вы говорили мне, что я должна разобраться со своими эмоциональными конфликтами, прежде чем пытаться заводить друзей. Я ждала, что вы отправите меня в группу поддержки или еще что-то подобное, а не будете все время твердить: «Нет-нет, будьте затворницей, пока я не скажу вам, что хватит».

— Но вы следовали моим советам.

— Следовала. Потому что именно это мне хотелось от вас слышать, и именно это – делать.

Она спокойно на него смотрит, и впервые с того момента, как зазвонил телефон и голос доктора Рида приказал ему задействовать пистолет, доктор Питерс по-настоящему напуган. Она не испытывает беспокойства. Не испытывает дискомфорта. Она расслаблена, будто кошка, играющая со своей будущей пищей. Но она не должна быть такой. Кукушки-математики, нервные, упрямые и сверхлогичные, не похожи на нее. Она должна была уступить, должна была умолять его сказать, что ей делать. Пистолет не может действовать независимо от курка.

— Вам не кажется, что нам стоит обсудить, почему вы так стремились к социальной изоляции?

Она смеется – действительно смеется – и говорит:

— Тогда я была другим человеком. Буквально. Люди подобны уравнениям, доктор. Их всегда можно переписать.

Кто-то стучит в дверь. Она поворачивает голову, взгляд у нее проясняется, и она снова смотрит на него:

— Последний шанс. Кто вас послал?

— Никто.

— Дело ваше. – Она встает. – Я вернусь.

И она уходит из столовой, из его поля зрения, оставляя его в одиночестве и в полной беспомощности, так что ему остается только ждать ее возвращения.

Доджер думает, что ей полагается нервничать. День представлял из себя уравнение неизбежности: от необъяснимого нападения ее психотерапевта и звонка ее прошлого «я» до этого стука в дверь. Стоило ей отвлечься на другие дела, и причины звонка уже становятся все более неясными: сейчас она помнит, что Роджер звонил ей из будущего, и, раз она об этом помнит, у нее не было причин звонить самой себе из прошлого. Жить в парадоксе не очень приятно. Но она все равно не согласилась бы на другой вариант. Без этого парадокса все сложилось бы иначе.

(Она не может избавиться от ощущения, что все уже складывалось иначе, по меньшей мере один, но, может, и десятки раз. Десятки итераций, в которых недоставало косинуса, чтобы плавно соединить две половинки одного уравнения, недоставало этого рационального жульничества, позволившего точно знать, что она будет готова идти дальше. Она предпочитает дискомфорт парадокса агонии линейного, но несовершенного мира.)

Стук повторяется, на этот раз более настойчиво.

Доджер открывает дверь. Повисает тишина.