Книга Миттельшпиль, страница 189 – Шеннон Макгвайр

— Я никогда не поставлю на тебе крест, – говорит она, и ее голос звучит так уязвленно и так молодо, что у него сжимается сердце. – Я могу что-нибудь для тебя сделать? Я имею в виду, не для тебя нынешнего, а для тебя, который звонит мне из будущего. Тебе нынешнему я дам время, и, когда он ко мне вернется, я буду готова, если ты уверен, что он вернется.

Роджер смеется, тихо и болезненно.

— Я бываю тупицей, бываю таким козлом, но я никогда не был настолько глуп, чтобы убежать от тебя навсегда. Он придет. Я приду. И тогда ты сделаешь так, чтобы эта версия меня никогда не существовала, потому что в этом не будет надобности. Ты можешь изменять математику.

Мгновение Доджер молчит, переваривая услышанное вместе с отдаленными звуками выстрелов. Наконец, она спрашивает:

— Я с тобой там, в будущем?

— Да.

— Какая я?

— Одинокая.

Всего лишь одно слово, но сколько всего оно в себе заключает – как знак равенства в конце уравнения. Доджер закрывает глаза, и ей так хочется отнестись к этому жесту так же, как ей часто случалось раньше: как к предлогу потянуться к Роджеру и больше не быть одной. Но она знает, что не может.

Будущий Роджер вне пределов ее досягаемости, а Роджеру в настоящем необходимо, чтобы она на какое-то время оставила его в покое, чтобы он когда-нибудь снова подпустил ее к себе. От этой мысли выносить пустоту в голове не становится легче.

— Логично, – говорит она. – Скажи ей, что я постараюсь для вас что-нибудь сделать. Я буду ждать тебя. Я не сдамся.

— Это все, что мне нужно было услышать.

В голосе Роджера она слышит готовность умереть. Доджер охватывает холодный ужас, потому что она нисколько не сомневается, что он сейчас повесит трубку, что их короткое общение – то, что есть, или было, или только будет – подходит к концу. Также она понимает, что, как только он повесит трубку, он перестанет существовать – или потому, что умрет, или потому, что изменил уравнение так глубоко, что уже никогда не станет этим Роджером. В любом случае она просто не может позволить ему уйти, пока не скажет еще кое-что.

— Роджер? – быстро говорит она.

— Да?

— Я люблю тебя.

Они говорят это не так часто, как должны бы, потому что это странная любовь – и филия, и агапэ, и расстояние, и время. Она не вписывается в современные определения. Как и они сами.

Она слышит его улыбку.

— Спасибо, Додж.

— Она тоже тебя любит. Будущая я. Иначе и быть не может.

— Я знаю. Но… спасибо, что сказала.

Затем связь обрывается, и теперь она по-настоящему одна: не разговаривает с будущим, не может дотянуться до настоящего.

Не отрывая взгляда от телефона, Доджер Чезвич сползает на пол, и наступает тишина.

Лента времени: 14:31 PDT, 16 июня 2016 года (настоящее возвращается)

Младшая Доджер замолкает. Повисает тишина. Наконец она осторожно спрашивает:

— Ты еще здесь?

— Здесь, – подтверждает старшая Доджер, та Доджер, которая существует в 2016 году и только что ударила мужчину тостером по голове. Теперь она помнит этот звонок. Помнит голос Роджера на фоне выстрелов и спокойный страх, который разлился у нее внутри, как чернила по хлопку, окрасив ее ужасом от макушки до пят.

(С другой стороны, она помнит, как вернулась в дом, собрала чемодан и уехала, не сказав никому ни слова. Она помнит, как подумала, что если он отвернулся от нее, то и она от него отвернется. Эта версия событий уже становится нечеткой, размывается, как те уравнения на стене после землетрясения. Скоро от ее временной линии останется лишь бледное «что, если…». Наверное, ей должно быть страшно – исчезает момент времени, определивший многие годы. Но ей не страшно – ей становится спокойнее, уютнее, как будто она все расставляет на свои места, так, как и должно было быть с самого начала. Дежавю, преследовавшее ее всю жизнь, наконец обретает смысл.)