Книга Миттельшпиль, страница 199 – Шеннон Макгвайр

Доджер ждет, пока Эрин заведет машину, а потом, понизив голос, спрашивает:

— Ты реально думаешь, что она говорит правду?

— Я тебе позвонил, – говорит Роджер. – Ну, я взял телефон и позвонил тебе незадолго до землетрясения. Я позвонил тебе в прошлое. Говорил с тобой. Я не слышал твой голос семь лет, а потом позвонил и поговорил.

— Я еще думаю, что ты звонил мне из альтернативной временной линии, – говорит Доджер.

Он непонимающе на нее смотрит.

— В тот день, когда произошло землетрясение. Я вернулась домой и пыталась понять, что можно спасти и что придется оставить, – я еще не знала про Кэндис, – и тут зазвонил телефон, и это оказался ты – из будущего. Но не этогобудущего, потому что этой версии тебя нет необходимости говорить мне то, что говорила та версия тебя. Когда мы касаемся прошлого, мы его изменяем. Мы вносим поправки в самих себя. И мы не можем обратить этот процесс. Я не могу отказаться от изменений, которые породил во мне твой звонок из будущего, даже если бы хотела. Но я не хочу. Я была готова поставить на тебе крест, пока ты не попросил этого не делать.

Она блаженно улыбается, а Роджер борется с желанием поежиться. У нее есть числа – у нее есть время. У всех межвременных звонков есть общий знаменатель – Доджер, а он и без подсказки знает, что если попытается набрать домашний номер, который был у них в его детстве, и поговорить с собой-подростком, то услышит или глухое молчание сети, или чужой голос. Время не склоняется перед ним, как перед ней. Перед ним склоняется реальность. Если он о чем-то просит, обычно он это получает, потому что мир слушает, когда ему приказывают.

Время переписывает себя, но именно слова заставляют людей меняться. Он не просил о такой ответственности.

— Эрин, ты все время говоришь, что хочешь, чтобы мы проявились. – Он разворачивается к переднему сиденью. – Есть ли возможность поступить наоборот? Отказатьсяот Доктрины, просто уступить ее, позволить им вернуть ее себе?

— Ты можешь умереть, – отвечает Эрин. – Помнишь, я уже говорила: если ты сделаешь такой выбор, ты сделаешь его за вас обоих. Вы не сможете выжить друг без друга. Вы слишком туго переплетены.

Роджер молчит, вспоминая, как бился в припадках, когда Доджер пыталась покончить с собой. Доджер качает головой.

— Мы не можем отказаться, – говорит она. – Даже если бы такая возможность была, а я рада, что ее нет, мы не можем. Кем бы ты вообще был без слов, Роджер? Кем была бы я, если отобрать у меня числа? Мне годами требовалось снотворное, потому что в голове было слишком пусто. Нас не должны были разлучать. Она права. И вспомни землетрясение.

Роджер никогда не забывал о землетрясении. Какая-то его часть будет переживать землетрясение вечно.

— Ты хочешь, чтобы люди, которые отправили доктора Питерса меня убить, получили силу, которая может вызывать землетрясения? – Доджер говорит убежденным тоном и протягивает ему руку. – Они не заслуживают того, что есть у нас, а мы не заслуживаем умереть. Мы должны все исправить.

— Мы должны попытаться, – соглашается Роджер и берет ее руку – кожа ощущает кожу впервые за бог знает сколько времени.

Их глаза синхронно распахиваются, а затем они оба валятся на сиденье – тела обмякли, головы безвольно запрокинуты. Эрин смотрит на них в зеркало заднего вида, убеждается, что они потеряли сознание, закатывает глаза и жмет на педаль.