Книга Миттельшпиль, страница 224 – Шеннон Макгвайр

Роджер морщится.

— Ты уверена? – обеспокоенно спрашивает он.

— Уверена. Скажи мне.

Он делает глубокий вдох.

— Доджер, – говорит он. – Выиграй для нас время. Это приказ.

Глаза Доджер стекленеют, и воздух вокруг становится холоднее на четыре градуса. Где-то там ее разум работает в два раза быстрее, рассматривая возможности и отбрасывая их со скоростью, на которую Доджер сама по себе не способна. Затем, не говоря ни слова, она разворачивается и куда-то идет. Через несколько шагов она переходит на бег.

Эрин и Роджер бегут за ней – в светлый вестибюль железнодорожной станции. Она лезет в карман, извлекает оттуда смятую двадцатидолларовую купюру, сует ее в автомат, набирая на клавиатуре что-то, что должно было бы только запутать несчастный компьютер. Однако автомат выплевывает град блестящих долларовых монет и три билета – на каждом стоимость поездки до Фримонта в один конец. Она засовывает монеты в карман, один билет берет себе, а два других протягивает спутникам.

— Берите, – нетерпеливо говорит она, обнаружив, что они стоят в ступоре. Они берут билеты.

Доджер лижет свой билет там, где нет магнитной полоски, и жестом велит остальным сделать то же самое. Они повторяют за ней, и она, выхватив билеты у них из рук, убегает. Роджер и Эрин смотрят ей вслед.

— Что она делает? – спрашивает Роджер.

— Ни черта не понимаю, – отвечает Эрин.

Доджер возвращается рысью, с пустыми руками.

— Отдала их каким-то беспризорникам, которые искали, где вздремнуть, – говорит она. – Это наши билеты. По крайней мере, все говорит о том, что они «наши»: дыхание, слюна, направление. Пока они в железнодорожной системе, любой, кто попробует найти нас по номерам этих билетов, выйдет на ложный след. – Доджер медлит, лицо у нее вытягивается. – Ли, она… она же не пустит под откос целый поезд, только чтобы добраться до нас?

— Нет, – говорит Эрин, пока Доджер не рванула обратно, чтобы забрать билеты. Она говорит это твердо, с такой уверенностью, что почти невозможно поверить, что она не лжет. – Это привлечет слишком много внимания. Она будет избегать подобного – по возможности.

— Великолепно, – говорит Доджер. – Автобус отходит через пять минут. Мы должны успеть на него.

Они успевают.

До восхода еще час. Автобус скользит сквозь темноту; внутри охлажденный кондиционерами воздух и сонные пассажиры. Они не могут сесть втроем, поэтому Эрин садится отдельно, легко возвращаясь в свою привычную реальность, в свое естественное состояние, где одиночество – не только следствие, но сама вода, где она обитает – печальная русалка, которая никогда больше не ступит на землю. Доджер устраивается у окна, Роджер садится рядом, закрывая глаза и предоставляя ей смотреть на дорогу за них обоих. Теперь он может видеть цвета сам, но пока не в таких нюансах, как Доджер. Видеть Сан-Франциско, по-настоящему глубоко и полностью различая цвета… потрясающе.

Это потрясающе.

Они скользят сквозь туман, цепляющийся за Бэй-Бридж – эту длинную змеящуюся штуковину, – слева им машут нелепые пальмы, укорененные в земле, подвешенной над водой (в этих деревьях, в земле над водой, зависшей посреди воздуха и пышущих жаром стальных автомобильных двигателей, есть какая-то алхимия; сейчас, когда он знает, что существование этой силы – не просто детские сказки, он начинает видеть ее повсюду). Затем туман исчезает, и вот он – Сан-Франциско, величественно выступающий из темноты, словно маяк для заблудившихся и потерянных душ.