Книга Миттельшпиль, страница 86 – Шеннон Макгвайр

Как и ожидалось, все предпочитают буррито, а не доски и мел. Улыбаясь, Роджер ведет их к выходу из кампуса. Это единственное, что ему сейчас остается. Только продолжать улыбаться.

Доджер делит квартиру с еще двумя аспирантками: Кэндис изучает психологию развития ребенка, и поэтому в квартире повсюду валяются деревянные кубики, а Эрин изучает теологию и живет по странному графику – с тех пор как все они заехали в эту квартиру, Доджер видела ее только дважды. Когда она добирается до дома, обеих соседок нет. Это хорошо. Это очень-очень хорошо. Ей нужно подумать.

Прислонив велосипед к стене, Доджер идет по коридору с множеством книжных полок в свою комнату – маленькую белую коробку со столом и кроватью, отодвинутыми подальше от блестящих стен. Первое, что сделала Доджер, когда переехала, – получила разрешение выкрасить стены глянцевой белой краской, превратив их таким образом в гигантскую маркерную доску. Вся ее одежда умещается в шкаф, а книги она хранит на общих книжных полках в коридоре. В этой комнате она живет. Она не может жить там, где не может работать.

Она снимает колпачок с маркера, подходит к ближайшей стене и начинает писать.

Типичная сцена из ужастика: неуравновешенный гений день за днем исписывает стены, гоняясь за решением задачи, которой на самом деле не существует. Доджер это прекрасно знает. Но в ужастиках гении никогда не покупают специальную краску и никогда не стирают написанное; а она делает и то, и другое. С появлением камер на мобильных телефонах стало гораздо проще сохранять выкладки на более долговечном носителе. Она работает, не жалея места, потом фотографирует, умещая все, что нужно, на маленьком фото, переносит его на компьютер и затем уже работает виртуально, выполняя преобразования и вычисления в пространстве, где размер не имеет значения, чернила не размажутся, а мел не сотрется. Так что это просто ритуал, который помогает ей успокоиться, и она не видит в этом ничего плохого.

Она все еще пишет, когда входная дверь открывается и слышится голос Кэндис:

— Привет, кто дома?

— Привет, Кэнди, – отзывается Доджер, продолжая писать.

Она сняла свитер. От запястий до локтей тоненькими белыми линиями бегут шрамы, которые расскажут свою страшную историю любому, кто их заметит. Ей забавно наблюдать, насколько по-разному люди реагируют на эту историю. Некоторые, увидев шрамы и взглянув на ее лицо, немедленно вспоминают статьи в газетах, где ее называли жертвой жестокого нападения. Другие видят шрамы и понимают, что случилось на самом деле, даже если читали те же самые статьи. Она обнаружила, что обычно у таких людей есть собственные шрамы; это люди, у которых есть причины знать, что они означают. Люди, у которых нет причин осуждать.

В коридоре слышатся мягкие шаги (Кэндис из тех, кто питается мюсли и скидывает обувь, как только заходит в дом), и на пороге возникает Кэндис собственной персоной, невысокая и пухленькая, – такие женщины просто созданы для джинсов и вязаных свитеров. Ее темно-русые волосы чуть темнее глаз. Она любит говорить, что пережила индустрию диет и теперь учится быть толстой и счастливой, но, похоже, ей гораздо уютнее в своем теле, чем Доджер когда-либо было в своем.

Кэндис переводит взгляд на стены. Две из них уже исписаны числами, и Доджер подбирается к третьей.