Книга Миттельшпиль, страница 92 – Шеннон Макгвайр

— Хороший котик, – дежурным тоном говорит Роджер. Он любит кошек. Кошки себе на уме, и он их за это уважает. – Тебе помочь?

— Лучше не надо. – Доджер продолжает уборку, опустив голову; волосы закрывают ее лицо. Он знает, что волосы у нее рыжие, почти красные, цвета заката, цвета опасности, хотя сам сейчас не может его различить. Вся ее внешность словно создана для того, чтобы привлекать внимание, но он знает, что ей не нравится, когда на нее смотрят.

— Ты когда-нибудь думала покрасить волосы в другой цвет? – не подумав, спрашивает он и тут же жалеет об этом. Предполагается, что в их паре именно он владеет словом, а то, что он выдал сейчас, наверняка ее расстроит. Просто, когда они в одной комнате, ему кажется, что все переворачивается вверх дном, будто законы природы повернулись на двадцать градусов влево.

(Он знает, что никогда никому не сможет рассказать об этом чувстве, потому что ему скажут, что он влюбился и что «надо просто трахнуть эту девчонку и выбросить это из головы». Но он не влюблен в Доджер. Он любит ее, любит с того самого момента, когда понял, что она настоящий человек, а не воображаемый друг, но это не значит, что он влюблен. Просто, когда они вместе, ему кажется, что он наконец видит мир во всей его полноте и что, если ему удастся удерживать эту полноту бытия достаточно долго, он узнает, по каким правилам он на самом деле устроен.)

Доджер поворачивает голову – ровно настолько, чтобы откинуть волосы с глаз, – и Роджер видит, что она на него смотрит.

— По-твоему, стоит? – с искренним любопытством спрашивает она. Она смотрит на него так, будто действительно его видит, будто он на самом деле существует.

Ему не нравится, что он испытывает за это благодарность.

— Нет, – отвечает он. – Ну, я помню, что они классные. Просто знаю, что ты не любишь, когда на тебя пялятся.

Она слегка озадаченно поднимает руку и касается головы.

— Что значит – ты помнишь? – Ее глаза расширяются. – А! Твой дальтонизм!

— Ага, – говорит он, чувствуя, как его охватывает странное облегчение. Она может знать, что он дальтоник, только если помнит, как смотрела на мир его глазами и видела, что для него этот мир не такой, каким она привыкла видеть его сама. Значит, она должна вспомнить, что все это не было странной детской галлюцинацией. – То есть я знаю, что они рыжие, просто они… для меня они не рыжие, понимаешь?

— Да. – Она опускает руку. – Я думала об этом. Особенно после… после. Мне не нравилось, что я такая заметная. Но я так и не решилась. Сама не знаю почему. Просто это казалось… неправильным.

— Тогда ты не смогла бы должным образом управлять огнем. – Эти слова вылетают сами собой, и Роджер замирает, уставившись на Доджер так же, как она уставилась на него. Он сказал чистую правду, он знает это, хотя не знает откуда. (И разве так было не всегда? Вся его жизнь полна фактов, в истинности которых он абсолютно не сомневается, хотя никаких доказательств у него нет. Это ненаучно. Это недостойно ученого. Но дело обстоит именно так.)

Доджер качает головой; видно, что она выбита из колеи.

— Кажется, ты прав, – говорит она едва слышно. Она испугана, и Роджер за это слегка себя ненавидит. Доджер не должна быть испуганной. Из них двоих именно она должна быть храброй. Это компенсация за то, что она еще и самая хрупкая.