Книга Павший, страница 181 – Анна Щучкина

Яд разлился по телу, словно дорогое вино: сначала приятное тепло, затем жар, потом кипяток и, наконец, жидкое стекло в венах. Прозрачная, кристальная боль. Она прошла по сосудам разведчиком, метя путь для целой армии агонии. Любое прикосновение становилось лезвием; каждый вдох – рыболовным крючком. Кости звенели отдельно от меня, кожа пылала сама по себе, сердце билось неестественно громко, словно кто-то одновременно стучал в мою грудь снаружи и изнутри.

Сверху плыл голос: ровный, вышколенный, мерный, как военный марш. Яма разложила его на составные части, превратила в соль. Каждое слово падало крупинкой на свежие раны.

— Народ империи… Мы не забываем… Мы не прощаем.

Голос швырял вниз железные слоги: изменник, соратник, брат, предатель. Он говорил «мы», а не «я», и придавал своим страхам видимость законности.

Крик – это распахнутая дверь. Откроешь ее, и весь мир увидит, что творится у тебя внутри. Я выбрал глухие стены молчания. Перенес вес в таз, прижал позвоночник к плоскости камня, разомкнул зубы. Дышать неглубоко, как в детстве, когда хлестали по плечам и учили считать не удары, а биения сердца. Раз. Два. Дальше не стоит.

Живая слизь оторвалась от запястья и переползла к ключице, оставив на коже круг – влажный и липкий, как след пьяного поцелуя. Другая уселась на горло. Третья облюбовала колено, и электрический разряд боли запел медной струной. Яд переписывал правила игры в нервных волокнах.

Яма вздохнула. Ей было тяжело переваривать мою жизнь.

Казалось, наверху кто-то прошептал: «Александр…» Я повернул голову к свету. Круг неба был чист и пронзителен, как глаз бога. В нем кружилась пыль: пепел от костра, недосказанные молитвы. Красивая картина, подумал я сквозь пелену боли. Достойная кисти мастера.

Боль разрасталась спиралью, как сложная музыка. Высокие ноты шуршали под кожей стеклянным песком; низкие гудели в костном мозге; посередине дышала глухая медь. Я мог бы рассмеяться, но горло залило кровью.

И небо вдруг сменило лицо.

Сперва по кругу света пробежала легкая рябь. Затем она отвердела, превратилась в кромку. Кромка раскрылась исполинским крылом. Солнце померкло наполовину, будто гигантская ладонь прикрыла небесный глаз, чтобы всмотреться, кто там копошится внизу. Сумрак опустился на меня – тот самый, в котором видна истинная суть вещей.

Тленный дракон шел низко, костяной изгиб крыла чертил над Ямой древний знак. В любой из своих прошлых жизней я был бы рад его видеть, а теперь не чувствовал ничего.

Но Хетт пошел на второй круг и вновь показал мне небо. Светлый холст расчертили клейма – потоки живого пламени.

Огненные драконы. Стая Дэниела.

— Прости меня, – беззвучно произнес я. Он не ответил – его образ был все еще слишком далек. – Теперь и я тебя вижу. Только тебя.

Снаружи, поверх железного казенного тембра, прозвучала по-иному настроенная нота. Я не разбирал слов, но слышал ее голос. Она не шептала и не кричала – она проводила ритуал, и сам воздух заговорил на древнем священном языке. Яма знала его. Камень под плечами одобрительно кивнул.

Значит, я прожил все эти жизни не впустую.

Яд впивался в меня все глубже, укол за уколом. Руки онемели, ноги давно превратились в раскаленные прутья. В горле стоял крик. Я держал его, как держат дикого зверя за загривок: до поры до времени.