Книга Павший, страница 180 – Анна Щучкина

Прогремели трубы. Барабан ударил один раз; звук прошел сквозь камень, кости, душу. Собравшиеся подняли головы, как подсолнухи к рассвету… только сегодня солнце несло смерть.

Голос императора разрезал тишину:

— Сегодня мы очистим тело Таррвании от гнили. Вернем порядок. Искореним измену. Закон – не просьба. Империя видит все. Империя все помнит.

К краю Ямы подкатили узкую доску – мост в небытие. Палачи вывели Александра. Я не смотрела ему в лицо – следила за шагами. Он шел сам, твердо, без сопротивления, но и без покорности. Даже здесь он оставался хозяином своей судьбы.

Палач поднял руку, чтобы дать знак… но опоздал. Александр сам шагнул вперед – лишил их права толкать его в пропасть. Площадь ахнула. Доска затрещала. Тело ударилось о нижний уступ – и провалилось вниз. Из глубины донесся влажный всплеск… и шуршание. Что-то живое шевельнулось в темноте.

Земля снова дрогнула.

Эжен поднял взгляд, а я не успела отвернуться. Увидев меня, он вскинул рыжие брови и устало покачал головой. Я нахмурилась и одними губами произнесла:

— Не смей.

Закрыв глаза, Эжен прижался лбом к прутьям клетки.

Нет, муж мой. Даже не думай об этом. Если позволишь убить себя, я сама тебя убью.

Палачи поправляли снасти, пододвигали помост. Барабан ударил опять – глухо, как эхо из недр земли. Речь императора смолкла.

Барабан ударил в третий и последний раз.

Следующий звук должен был родиться в глотке Ямы.

Дворец Алого заката

946 год правления Астраэля Фуркаго

Мои ноги коснулись края каменной бездны, и я остановился. Не взглянул в сторону, на нее. Знал, что если посмотрю, то уже не смогу сделать то, что должен.

Но боковым зрением я все равно уловил солнечные блики на белоснежном доспехе. И еще, кажется, слезы.

Я улыбнулся, надеясь, что Аниса увидит это, и сделал шаг вперед.

Палач взмахнул рукой впустую: толкать было некого.

Доски под моими ногами повели себя честно: предупредили об опасности протяжным скрипом. Синее небо легло мне на лицо прохладной ладонью, а безжалостный камень встретил спину жесткими объятиями. Мир на мгновение схлопнулся в ослепительную белую пустоту: без звука, без мысли, без меня самого. Затем боль вернула краски реальности.

Ноги сломались аккуратно, открыто и подарили раскатистую волну агонии, прокатившейся до самого крестца. Позвоночник изогнулся в неестественную дугу, плечи впечатались в каменный бок ямы. Воздух из меня выдавило, словно воду из мокрого полотенца.

Я немного разжал челюсти, чтобы сердце протиснулось назад в грудь сквозь сузившееся от боли горло. Язык прилип к небу, сладко и омерзительно, как засохшая кровь. В ушах натянулась тонкая проволока: высокий, режущий звон без права на тишину. Под левым глазом дернулся крошечный нерв.

Яма заговорила языком кожи и плоти.

Под лопаткой зашевелилась теплая, живая слизь. Первая тварь приползла по запястью – длинная, как змея, безглазая, с круглыми присосками на брюхе и щелевидным ртом. Пристроилась, замерла в раздумье, затем вонзилась. Укус был неглубоким, но идеально точным. Вторая отыскала лодыжку. Третья решила, что шея удобнее. Они работали почти профессионально.