Книга Павший, страница 21 – Анна Щучкина

— В одной из жизней мне довелось послужить придворным лекарем, – продолжил я, глядя в стену. – А в другой – побывать революционером. Тогда мы тоже верили в прекрасные идеалы. Я вел армию освобождения на столицу, неся знамя с символом моей тамошней родины. Люди кричали мое имя на улицах, когда последний тиран был казнен.

Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

— А через десять лет я стоял на том же месте, где казнили тирана, и смотрел, как новый Защитник Народа отправляет на плаху тех, кто осмелился критиковать его правление. Тех, кто сражался рядом со мной за свободу. И толпа… Толпа кричала так же восторженно. Те же люди, которые клялись никогда больше не допустить тирании. Они кричали и радовались, когда головы моих друзей падали в корзины.

Моя рука невольно потянулась к шее – невидимому следу от петли, выдавившей из меня ту жизнь.

— И каждый раз ты возвращаешься, – сказала Кристен тихо, едва ли не сочувственно. – Пытаешься снова.

— Пытался, – поправил я ее. – Я устал, Кристен. Устал видеть, как эта история повторяется. Как существа, рожденные свободными, сами надевают цепи и называют их защитой. Как самые чистые идеалы превращаются в оружие против невинных.

Я закрыл глаза, и Бастария снова вспыхнула в памяти. Донеслись из прошлого крики умирающих от ударов моего меча. Запах горящей плоти и волос. И странное, постыдное чувство облегчения – потому что теперь у сопротивления будет новый символ, новая причина бороться.

— Что, если все бессмысленно? – прошептал я, и эти слова, произнесенные вслух, заставили меня вздрогнуть. – Что, если мы обречены вечно вращаться в этом колесе смертей и возрождений, революций и тираний, свободы и рабства?

Кристен положила свою ладонь на мою – простой жест, но в нем было больше утешения, чем в любых словах.

— Кажется, остается только одно. Найти смысл в малом. В тех, кого мы любим. В выборе быть собой, даже когда весь мир призывает стать чудовищем.

— Может быть, – ответил я, чувствуя, как что-то внутри меня ломается и одновременно наступает тишина. – Может быть, ты права.

Мне хотелось сейчас не любви – я давно отказался от этой роскоши. Искал лишь покоя. Принятия. Того, что получил.

— Но знаешь, что хуже всего? – продолжил я, глядя на свои руки. – Кошмары. Они приходят каждую ночь. Я вижу лица всех, кто умер из-за меня. Всех, кого не смог спасти. Всех, кого предал или кто предал меня. И это… – Я сглотнул комок в горле. – Это не прекращается. Никогда не прекратится.

— Я знаю. – Пальцы Кристен сжались в кулак. – Поверь мне, я знаю.

Мы сидели в тишине, нарушаемой лишь нашим дыханием и далеким капаньем воды где-то в глубине подземелья.

— Дэниел был мне как брат, – проговорил я, чувствуя, как горло сжимается от боли. – Даже ближе. Он понимал меня так, как не понимал никто другой. А теперь он мертв. Из-за меня. Потому что я втянул его в эту войну.

— Он сам сделал свой выбор, – возразила Кристен.

Я усмехнулся.

— Конечно. Как и Иниго.

Услышав имя брата, она вздрогнула. Костяшки ее пальцев побелели.

— Он сам сделал свой выбор, – негромко повторила Кристен. – Но я не успокоюсь, пока не достану тех, кто его к этому подтолкнул.

— Твоих родителей?

— Называй их как хочешь.

Решимость в ее голосе не оставляла сомнений: Кристен пойдет на убийство. Отнимет жизнь у тех, кто ей жизнь подарил. И, думая об этом, я совсем ничего не ощущал.