Книга Речной Князь. Книга 1, страница 23 – Тимофей Афаэль

Холод — не враг, если дух твой сталь.

В мутной воде закаляй печаль.

(Песня ушкуйников «Шёпот Глубины»)

ЧВАК.

Ил неохотно отпустил днище. Ушкуй вздрогнул всем корпусом и тяжело, со скрипом пополз вперед.

Ухмылка на лице Волка умерла. Он неверяще таращился на сдвинувшуюся с места лодью. Корабль шел на берег, а вот его, Волка, незыблемое слово прямо сейчас с чавканьем втаптывали в эту самую прибрежную грязь.

Атаман шагнул вперед, не веря своим глазам. Четверо стариков шли по кругу, толкая рычаги, и тяжелая туша корабля ползла за ними по песку, словно покорный зверь на поводке. Это казалось невозможным, но происходило.

Я смотрел на натянутый канат, радуясь что он не подвел.

Ватага стояла в ошеломлённом молчании, глядя на это невозможное зрелище. Четверо хилых стариков делали то, с чем не справились десять здоровых мужиков.

— Стоп, — сказал я. — Хватит. Дальше мужики дотянут.

Старики остановились, тяжело дыша. Посмотрели на свои руки с удивлением. Ушкуй лежал на берегу. Атаман медленно подошёл к нему. Постоял рядом, глядя на корпус, потом на меня. В его глазах больше не было сомнений.

— На берег ты его вытащил, — сказал он спокойным тоном. — Теперь ремонтировать надо. Руль треснул, весел нет. Что скажешь, мастер?

Я посмотрел ему в глаза. Сейчас был идеальный момент ставить свои условия.

— Пустое брюхо к работе глухо, атаман. И руки инструмент не держат.

Повисла мертвая тишина.

Щукарь вытаращил глаза. Мужики переглянулись. Все ждали взрыва.

Волк дернулся ко мне. Его явно зацепило.

— Торговаться вздумал, падаль⁈ — прохрипел он.

Его рука метнулась к поясу. Широкий нож со злым скрежетом наполовину вышел из ножен. Волку было плевать на вытащенный ушкуй и на выгоду — он готов был снести мне башку прямо здесь, просто чтобы смыть свой позор.

Бурилом даже не обернулся.

— Лучше бы тебе остановиться, — бросил он негромко. — Не с тобой разговор. Ты остров стережешь? Вот и стереги.

Нож так и не покинул ножен. Волк застыл. Атаман только что прилюдно щелкнул его по носу, как цепного пса, указав на будку. И это стало для Волка вторым жестоким унижением за одно проклятое утро.

Бурилом медленно подошёл ко мне вплотную. Огромный, нависающий как скала. Я стоял, задрав голову, и смотрел ему в глаза. Он искал страх в моих глазах, не нашел.

— Наглый ты, — сказал Атаман тихо, и вдруг его губы тронула кривая усмешка. — Торгуешься. Он сделал паузу, наслаждаясь бешенством Волка за своей спиной. — Правильно делаешь. Кто не умеет зубы показать — тот в стае не живет.

Он развернулся и рявкнул на всю деревню:

— Дарья!

Из крайней избы выглянула женщина.

— Здесь, атаман, — отозвалась она.

— Дать ему мяса, — Бурилом кивнул на меня. — И каши. Нормальную порцию давай. С дохлого мастера спросу нет.

Дарья кивнула молча и скрылась в избе.

Атаман повернулся ко мне:

— Получишь свою еду, мастер, а теперь за работу. Руль чинить, весла делать.

Он развернулся и пошёл прочь тяжёлой походкой. Толпа, успевшая собраться на берегу, расступилась перед ним.

Волк стоял на месте и буравил меня взглядом полным ненависти. Потом сплюнул к моим ногам и ушёл, не говоря ни слова. Его дружки последовали за ним.

Щукарь подошёл ко мне и положил руку на плечо.

— Ты — либо самый умный из нас, парень, — сказал он тихо, — либо самый безумный. Ещё не решил.