Книга Речной Князь. Книга 1, страница 29 – Тимофей Афаэль

Микула прищурился. Грубая лесть вперемешку с наглостью сбила с него спесь.

— Задумка… — протянул он, уже без злобы. — Ну, показывай. Но если это блажь — вылетишь отсюда вместе со своими железками.

Я взял из дровенника широкий кусок бересты, взял с верстака кусок угля. Быстро набросал две доски борта, а поперек них — жирную П-образную линию. Кузнец навис надо мной, скептически скрестив обожженные руки на груди.

— Скоба, — сказал я. — Прошьет обе доски насквозь. Изнутри загнем концы и вобьем обратно в дуб.

Я протянул ему чертеж.

— Пакли мало, Микула. На волне борт дышит. Доски трут друг друга, любую конопатку выжуют. Железо стянет их намертво, как шов на ране, а поверх уже зальем смолой.

Кузнец взял бересту. Нахмурился.

— Как шов, значит… — пробормотал он. — Смысл есть. Железо не даст дереву играть.

Он поднял на меня тяжелый взгляд. В глазах мелькнуло удивление.

— А клинья куда? Тоже в борт?

— Для мачты, — покачал я головой. — Гнездо расшатано. Надо расклинить, иначе на порогах вывернет с корнем.

Микула хмыкнул, возвращая чертеж:

— И про мачту углядел… Ты слишком много знаешь для «малька». Откуда понимание-то? Опять скажешь — духи речные нашептали?

Я усмехнулся. С мастером надо говорить как мастер.

— У дерева и железа свой язык. Я просто умею слушать. Дерево просит клина, а порванный борт — железа.

— Язык, значит… — Микула криво ухмыльнулся. — Складно звонишь, но если твои скобы на волне лопнут — я Атаману скажу, что это ты металл запорол.

— Договорились, — кивнул я. — Если лопнут — я пойду раков кормить. А если удержат — с тебя нож. Хороший.

Микула прищурился, оценивая дерзость, а потом лающе захохотал:

— Ишь ты! Ладно. Будут тебе скобы.

Кузнец развернулся к горну и навалился на мехи. Пламя взревело ярче, выжигая остатки кислорода. Микула сунул толстый прут в угли и замер в ожидании.

В темном углу кузни жался тощий мальчишка-подмастерье, перемазанный сажей. Он пялился на меня широко раскрытыми глазами, будто я был лешим, вышедшим из чащи.

Микула выхватил из огня слепящий, раскаленный добела металл. Бросил на наковальню и обрушил молот.

ДЗЫНЬ! ДЗЫНЬ! ДЗЫНЬ!

Тяжелый молот с оглушительным лязгом обрушился на наковальню. Багровое железо брызнуло искрами, неохотно расплющиваясь под безжалостными ударами.

— Ширина? — гаркнул Микула, не сбивая ритма.

Я подошёл ближе к жару:

— С ладонь. Буквой «П» и ножки тяни длиннее. С запасом.

Кузнец замер, опустив молот:

— На кой-ляд длинные? Борт-то тоньше.

— Хочу прошить насквозь и загнуть концы изнутри, — пояснил я. — Чтобы встали как мертвые заклепки. Вобьешь просто так — на порогах расшатает и выплюнет, а с загнутыми — хрен вырвет.

Микула хмыкнул.

— Дело говоришь. Сделаю длинные. Угля пожгу, да железа больше уйдет, но держать будет.

Он сунул остывающую заготовку обратно в горн и навалился на мехи.

— Клинья свои сам теши, — бросил кузнец через плечо. — Под навесом колода и дубовые чурбаки. Топор там же.

Я вышел во двор. Воздух здесь показался ледяным после кузни, но это ненадолго. Нашёл массивную колоду, утопающую в щепах, вытащил из нее колун. Выволок дубовый чурбак. Плечо противно заныло, напоминая о травме, но я стиснул зубы и перехватил топорище.

Удар. Топор вязко вгрызся в плотную древесину.

Удар. Дуб недовольно хрустнул.