Книга Речной Князь. Книга 1, страница 38 – Тимофей Афаэль

Дубина замолчал. Его красное лицо окаменело. Он был мастером, гордым и упертым ремесленником, и такой прямой пацанский вызов задел его за живое сильнее, чем любые насмешки.

— При всех? — переспросил он наконец глухо. — При всей ватаге? И при самом Буриломе?

— При всех, — отрезал я твердо. — Пусть вся стая видит, чье весло воду режет лучше. Без пустых отговорок потом, и всяких «а вот если бы». Честный уговор.

Дубина помолчал, потом медленно кивнул:

— Добро, щенок. Спор принят, но запомни: если мое весло возьмет верх, ты при всех поклонишься мне в пояс, извинишься и к моему навесу больше на перестрел стрелы не подойдешь. Усек?

Я коротко кивнул:

— Справедливо. По рукам.

Дубина криво усмехнулся. В этой ухмылке читалась железобетонная уверенность старого волка:

— Когда за топоры беремся?

— Прямо сейчас, — сказал я. — До обеда рубим, после обеда — на воду.

Старик хмыкнул и вразвалочку двинул к дальнему углу навеса, где высились штабеля отборного леса:

— Тогда гляди в оба. Может, успеешь ухватить умом, как настоящий мастер работает, пока не опозоришься.

Он придирчиво вытянул из стопки две заготовки. Отличный прямослойны ясень без единого сучка и грохнул их на верстак.

— Дерево с одного комля, — Дубина стукнул по бревнам костяшками кулака. — Условия равные. Я рублю свое, ты смотришь. Потом ты свое, а я слежу, чтоб без твоих бесовских хитростей.

— Без хитростей, — согласился я.

Дубина взял инструмент и встал к верстаку. Движения его были быстрые, скупые, намертво вбитые в мышцы. Он обтесывал ясень, снимая толстую стружку, играючи превращая бревно в длинное ровное веретено. Затем начал выводить широкую лопасть привычной, дедовской формы.

Я стоял над душой и впитывал каждое движение. Он и впрямь был Мастером от бога — ни одного лишнего замаха, каждый удар топора ложился точно в цель.

Солнце заметно поднялось над рекой. Пот катился с плотника градом, пропитывая рубаху, но он работал как двужильный, не сбивая дыхания. Наконец, он закончил грубую теску, быстро прошелся скобелем, сглаживая занозы, и тяжело оперся о верстак.

— Твоя очередь, умник.

Я подошел ко второй заготовке и взялся за топор. В голове я четко видел нужный удар. Понимал, под каким углом должно войти лезвие, как ляжет слой древесной жилы, но мое новое, слабое тело просто не поспевало за разумом капитана.

Я ударил, стараясь снять тонкую ленту стружки, но топор либо вяз слишком глубоко, либо беспомощно соскальзывал по дубовой коре.

Дубина презрительно сплюнул в опилки:

— Тонко берешь! Оно у тебя пополам хрустнет на первой же волне!

Я промолчал. Стиснув челюсти, попытался выровнять срез, но сделал только хуже. Стесал бугор слева — пришлось снимать лишнее справа, чтобы поймать баланс. На глазах у старого мастера добрый ясень превращался в кривую, изуродованную палку.

Спустя пару десятков мучительных замахов Дубина не выдержал.

— Всё, шабаш! — рявкнул он, бесцеремонно вырывая топор у меня из рук. — Отойди, не позорься! Мы так с тобой до белых мух проковыряемся. Только доброе дерево переводишь!

Дубина сгреб изуродованную мной заготовку и зло замахал топором, срубая мои косяки, но при этом то и дело косился на измазанную углем бересту, сверялся, бурчал:

— Тут утоньшать, говоришь? На сколько?

— Вот так, — я отмерил пальцами. — На добрый палец тоньше твоего обычного.