Книга Речной Князь. Книга 1, страница 55 – Тимофей Афаэль

— Сделаем, — она отерла мучные руки о грязный передник. — Зойка, плесни ему взвара ягодного, да чтоб с парком.

Вскоре я уже сидел за столом, а передо мной исходил парком шмат разогретой щуки и кружка горячего отвара. Я ел жадно, большими кусками, чувствуя, как печное тепло и сытная еда выгоняют из костей утреннюю стынь. Зоя присела на самый край лавки, робко поглядывая, как я орудую ложкой. Я молча кивнул ей в знак благодарности. Девчонка смущенно уткнулась взглядом в столешницу.

Да, теперь я уверен, что у меня появился тыл. В этом волчьем Гнезде такой расклад стоил дороже серебра. И сил давал не меньше, чем сама щука.

Я доскреб миску до дна и поднялся из-за стола.

— Спасибо на добром слове.

— Вода в помощь, — отозвалась Дарья. — Слыхала, ушкуй нынче на струю ставите?

— Ставим, — я поправил пояс. — И не просто на воду спустим. Сегодня он у меня по стремнине пойдет, как по ниточке.

Я вышел наружу и зашагал к плотницкому навесу. Мне нужен проводник. Багор, длинный шест или черенок от старого весла. Что-то, что станет крепким мостом между моим нутром и Рекой. Вчера в темноте барака я разложил свой опыт на причале на простые истины.

Почему босые ноги чуяли дно, а пеньковая леска — нет? Ответ лежал на поверхности. Пенька — это мягкая нить. Она гнется, играет на струе, пожирая любой отклик. Грубый рывок щуки она передаст, но вот зов воды, саму суть Дара — рассеет и погасит, не донеся до пальцев.

Мне нужна жесткость. Старый плотницкий закон гласит: ударь обухом в торец сухого бревна, и на другом конце рука сразу поймает дрожь. Твердое дерево звонче передает гул. Значит, мне нужна толстая, крепкая лесина. Что-то, что пронзит речную толщу и принесет её зов прямо мне в ладони, не расплескав ни капли.

Я пошарил по темным углам мастерской. Взгляд зацепился за старое весло с затертой до блеска рукоятью. По широкой лопасти змеилась глубокая трещина — на малом ходу еще сдюжит, а вот для большой стремнины Щукарь его уже списал. Самое то. Я взвесил его в руке. Хороший ясень. Сухой и плотный. Если этот дрын не свяжет меня с водой, значит, я обречен морозить ноги до конца своих дней.

Я вышел наружу, прихватив весло. Постоял с десяток вздохов. Переться к воде просто так? Мужики начнут допытываться, с какого перепугу плотник тащит на причал списанный дрын и полощет его в реке. Лишние глаза мне ни к чему. Я вернулся под навес и прихватил удочку. Вот теперь порядок. Иду рыбачить. А весло? Может, глубину промерить или топляк от берега оттолкнуть. Мало ли причуд у мастера. Главное — удочка даст мне ширму. Буду сидеть на досках, пялиться в поплавок, и никто не ткнет пальцем, что я бью баклуши.

Я зашагал к реке. Встречные мужики из «черной кости» теперь кивали первыми. Я кивал в ответ, не сбавляя шага. Заработанный вес в стае — крайне полезная штука.

Причал был пуст. Река тяжело катила стылую воду мимо Гнезда, чернея под хмурым небом. Густой туман жрал дальний берег, превращая мир в серое, промозглое марево. Пахло тиной и старым деревом. У досок мерно плескалась волна.

Добро. Зрителей нет. Пора пускать задумку в дело.

Я сел на самый край настила. Свесил ноги так, чтобы до ледяной воды оставалась добрая пядь. Бросил удочку рядом на доски. Ясеневый черенок стиснул в ладонях. Сейчас поглядим, чего стоит моя догадка.