Книга Речной Князь. Книга 1, страница 56 – Тимофей Афаэль

Я перехватил весло поудобнее и отвесно погрузил широкую лопасть в реку.

Темная вода приняла дерево с глухим бульканьем. Я сразу поймал упругое сопротивление струи, потянувшей лопасть в сторону. Закрыл глаза. Впился пальцами в древко.

Прошло три тяжелых удара сердца, и мир дрогнул.

Чутье резко ударило как обухом, но до боли ясно. Без вчерашней мути и слепых пятен. Река хлынула в разум с такой дурью, что я едва не выпустил гладкий ясень из рук.

Рельеф дна развернулся в голове объемной картой, втрое резче, чем через замерзшие ступни. Каждый камень и свал глубины встали перед мысленным взором так, будто я смотрел на них в полдень сквозь чистый хрусталь. Песчаная коса под сваями. Дальше — не просто серое месиво, а голые валуны, каждый со своей формой. Старый топляк шагах в пятнадцати — я чуял каждый его сучок.

Сухое дерево оказалось идеальным проводником. Вчерашний огромный усатый хозяин реки лежал на дне, но теперь я различал медленный ход жабр и ленивое шевеление усов. Пуда на два с гаком, не меньше.

Серебристая стайка малька шла по струе шагах в тридцати — я чуял каждую рыбешку отдельно, весь их суетливый десяток. Они метались, подбирая мошкару у поверхности. Новая охотница — щука у камышей застыла мертвой колодой. Я каждой жилкой ощущал её звериную злобу и готовность к смертоносному броску.

Через ясеневый дрын я считывал сам напор реки. Чуял, где струя бьет низом, где крутит водовороты у позеленевших свай, а где катит ровным валом на стрежне.

Я замер на досках, стиснув рукоять побелевшими пальцами, боясь спугнуть, разорвать эту живую сцепку.

Догадка попала в десятку. Дерево проводило Дар и работало оно в разы злее и чище, чем голая плоть.

Сухой ясень сработал как верный проводник. Лопасть ушла в струю глубже, чем мои обмороженные ступни вчера, зачерпнула саму суть течения, оттого и чуйка била в голову втрое чище. Я нашел свой ключ к Реке.

Я осторожно открыл глаза, боясь спугнуть эту живую сцепку. Связь не оборвалась. Чутье держало намертво. Теперь я видел серую воду обычным зрением, и тут же, вторым слоем, читал изрезанное дно и скользящие во тьме тени рыб. Два мира сплелись воедино.

Невероятно.

Я просидел на досках еще с полсотни ударов сердца. Просто впитывал это знание, жадно глотал каждую мелочь, каждую ямку на дне. Приучал разум к этой хватке, как приучают к тяжелому топору отвыкшую руку.

Попробовал толкнуть чутье дальше, как выжимал вчера. Навалился волей на невидимую преграду. На этот раз стена поддалась легко.

Полсотни шагов. Сотня. Две сотни. Рассудок с натугой, но пробил муть шагов на триста, не меньше. В разы дальше, чем голыми ногами.

Дальше картина всё равно сливалась в грязное месиво, но предел ясного взгляда отодвинулся сильно. Я насквозь чуял почти всю ширину русла у Гнезда — от наших свай до чужого берега, и еще добрый кусок стрежня вверх и вниз по течению.

Для летящего на веслах ушкуя этого хватит за глаза. Огромный кусок реки вокруг бортов будет лежать передо мной как на ладони.

Я выждал еще немного, закрепляя науку, а потом с глухим выдохом выдернул лопасть из воды, рубя сцепку.

Чутье отсекло разом, как топором по канату. Живая вязь дна схлопнулась в ничто. Передо мной снова катилась лишь холодная река, которой не было до меня никакого дела.