Книга Речной Князь. Книга 2, страница 44 – Тимофей Афаэль

— Ладно, — буркнул он. — Заходите. Только этого, — он кивнул на меня, — этого я всё равно не понимаю. Как он вас провёл? Звонцы же…

— Талан у него, — сказал Бес. — Большой талан. Не бери в голову, дед. Пошли в избу, там расскажу.

Изба у Коряги была маленькая, тёмная и воняла рыбой, но после ночи на воде и она казалась дворцом. Мы ввалились внутрь, расселись кто где — Бурилом на лавку, Волк на чурбак, Бес прямо на пол, привалившись к стене. Коряга засуетился, раздувая угли в очаге.

— Лодку спрятать надо, — сказал Бурилом. — Чтоб с воды не видать.

— Сделаем, — Коряга кивнул, не оборачиваясь. — Сарай у меня есть, старый. Туда затащим, сетями закидаем, никто не найдёт.

— Добро.

* * *

Отогревшись, мы вытащили «Плясуна» на берег и затолкали в покосившийся сарай. Завалили сверху старыми сетями, досками, всяким хламом, который у Коряги копился годами. Когда закончили, от «Плясуна» не осталось и следа — просто куча мусора в старом сарае, каких на любом берегу десятки.

— Вот, — я достал из мешка узел. Показал Коряге. — Держи, отец. За постой.

Старик уставился на узел. Вскинул взгляд на меня, а потом снова на узелок.

— Это что?

— Соль. Рыбу засолишь.

Коряга взял узелок трясущимися руками. Развязал тряпицу, поднёс к лицу. Понюхал. Лизнул крупинку и глаза у него стали влажными.

— Белая, — прошептал он. — Чистая. Выварка значить.

— Она самая.

— Да тут… тут… — он взвешивал узел на ладонях, — тут надолго хватит, если бережно! У меня лещи третий день тухнут, на рынке за щепоть серой дряни три шкуры дерут, а тут…

Он помолчал, потом сглотнул. Прижал узелок к груди и посмотрел на меня так, будто я ему жизнь спас.

— Боги тебя хранят, сынок, — сказал он тихо. — Вовек не забуду. У дочки же орава, а я помогаю вот, пока ноги носят…

Он спрятал соль за пазуху, поближе к телу, как прячут самое дорогое. Большой узел смешно оттопырил его рубаху. Этот старик будет молчать из благодарности, а благодарность, бывает, крепче любого страха.

— Нам в город надо, — сказал Бурилом. — Дорогу покажешь?

— Бес знает, — Коряга мотнул головой. — Он тут вырос. Проведёт. А я… я тут посижу. Постерегу добро ваше.

Он похлопал себя по груди, где лежал узел, и беззубо, счастливо улыбнулся, как ребёнок, получивший подарок.

— Пошли, — сказал Бес, поднимаясь. — До утра нам управиться надо.

* * *

Бес вёл нас через Посад. Факелы горели на перекрёстках, бросая рыжие пятна на деревянные настилы, которые местами утонули в грязи, а местами торчали из неё, как рёбра дохлой рыбины.

Везде пахло рыбой — сырой, вяленой, тухлой, копчёной. Рыбой и потрохами, рыбой и дымом, рыбой и человеческим потом. Я думал, что привык к запахам после Гнезда, но тут было что-то особенное. Такой концентрированный дух, что с непривычки аж слёзы из глаз вышибал.

— Нерест начался, — пояснил Бес, не оборачиваясь. — Рыба прёт со всей реки. Самое время ловить, солить, коптить. Только вот беда — соли нет.

— Совсем? — спросил Бурилом.

— Почти. Изяслав торговый путь держит, а с ним и соль. Что в город попадает — втридорога продают. Рыбаки воют, бабы ругаются, купцы наживаются. Обычное дело по весне.

Мы шли мимо покосившихся, вросших в землю домов с подслеповатыми окошками, затянутыми бычьим пузырём. Кое-где уже горел свет. Хозяйки выплёскивали помои прямо на улицу, не глядя, кто там идёт. Волк едва увернулся от зловонной струи и выругался сквозь зубы.