Книга Речной Князь. Книга 2, страница 54 – Тимофей Афаэль

Он в сердцах швырнул ковш обратно в котёл. Липкие брызги полетели на каменный пол.

— Много лет, — выдохнул он вдруг, глядя на пузырящуюся жижу. — Много лет бьюсь головой в стену. Сыпал уголь — не берёт. Глину — ещё хуже. Зола, известь, толчёная кость — ничего эту дрянь не жрёт.

Он медленно повернулся. В его выцветших, безумных глазах появилась отчаянная надежда.

— Ты написал на тряпке — без огня. Что это значит, лесной бродяга? Как можно выгнать желчь без жара?

Я смотрел на кипящий котёл, а перед глазами всплыла долгая зимовка во льдах. Наш судовой механик тогда от тоски гнал лютый первач. Спирт выходил мутным и вонючим, цедить его через марлю было дохлым делом.

И тогда старый хрыч брал обычные сырые яйца. Отделял желтки, а чистый белок вливал прямо в горячую жижу. Сворачиваясь от жара и спирта, белок работал как живая губка — втягивал в себя всю невидимую дрянь и муть. Связывал их и всплывал наверх грязной шапкой. Снимаешь её шумовкой — а под ней остаётся чистый продукт.

Химия для суровых работяг. Коагуляция, если по-умному.

А по-нашему — спасение для этого старого безумца.

Грек, почитай, кипятил чистое дерьмо. Жир и гниль в воде, никакой холст не задержит. Нужна приманка, которая соберёт всю эту дрянь прямо изнутри варева.

Я отвернулся от бурлящего котла и посмотрел на деда.

— Яйца есть?

Старик уставился на меня так, будто я с ним на другом языке заговорил.

— Чего?

— Яйцо тащи. Куриное. Сырое. Или кровь бычью, коли есть.

— Ты белены обожрался, лесной дурак⁈ — взвился Грек, брызгая слюной. — Я тебе кухарка, что ли? Какое, к лешему, яйцо⁈

— Тащи, говорю. Иначе так и будешь до смерти конскую мочу хлебать.

Алхимик заскрипел зубами, но рявкнул в темноту двора на каком-то своём, ломаном языке. Не успел я сосчитать до десятка, как в варню юркнул заспанный служка, сунул деду яйцо и испарился.

— На! — Грек зло сунул его мне. — Смотри у меня, щенок, ежели ты…

Я не слушал. Взял со стола пустую глиняную плошку. Аккуратно разбил скорлупу, перелил жёлток из половинки в половинку, а прозрачный белок спустил в плошку. Зачерпнул медным ковшом горячей, вонючей жижи прямо из котла и влил туда белок.

— Куда⁈ Ты мне рассол портишь! — взвыл дед, хватая меня за рукав.

— Глаза разуй и смотри, — я стряхнул его руку и сунул ковш поближе к углям.

Жижа забулькала. Белок, сперва разошедшийся прозрачными нитями, от жара начал стремительно сворачиваться и подниматься.

Грек заткнулся на полуслове. Его глубоко посаженные глаза полезли на лоб. Белые хлопья тянулись вверх, жадно вбирая в себя всю желтизну, муть и конский жир, которые дед не мог выцедить. Хлопья слипались в грязную пену, прущую наружу.

А под ней…

— Боги речные… едрить твою через колено… — выдохнул Грек, едва не засунув крючковатый нос прямо в кипяток.

Под грязной шапкой колыхалась прозрачная, чистая вода. Никакой желтизны.

Я подцепил деревянной ложкой плотную пену, сбросил этот комок грязи в ведро с помоями у очага. Сунул ковш старику под нос.

— Студи. Кристаллы выпадут белые. Как первый снег.

Грек вырвал у меня ковш дрожащими руками и с размаху сунул его в лохань с ледяной водой у стены. Зашипело. Старик навис над бадьёй, не дыша, глядя, как варево стынет и на медном дне стремительно нарастает иней белых кристаллов.