Книга Речной Князь. Книга 3, страница 118 – Тимофей Афаэль

— Кольчуг много, — Атаман вытянул из кучи звенящую рубаху. — Раньше на всю ватагу полтора десятка было. Теперь оденем всех, кто пойдет в первый и второй ряд. Загребные, подходи!

Клещ и Бугай подошли первыми. Клещ потянул из-под кольчуги толстую, пробитую в двух местах стеганку. Поднес к носу и тут же скривился, словно уксуса хлебнул.

— Ох тыж, навья дери этого свина… — он отвёл её на вытянутой руке. — Атаман, они ж их, поди, с самого рождения не снимали. Несёт псиной и кислятиной. Аж глаза режет.

— Зажми нос и надевай, — хмыкнул Бугай, вытягивая себе такую же. — Без стеганки тебе кольчуга при ударе все ребра в крошку переломает. Железо тело не греет, оно только резать не даёт.

— Да её хоть в реке прополоскать бы! — возмутился Гнус, подходя ближе. — Если мы в этом пойдем, степняки нас по запаху за версту почуют.

— В воде прополощи, выжми, на себя натяни — на теле и высохнет, — отрезал Бурилом. — Хмарь, Ворон, ваша очередь!

Двое ушкуйников из гребцов шагнули к куче. Ворон — чернявый, жилистый, тощий как жердь — вытянул из кучи кольчугу, которая явно принадлежала какому-то пузатому десятнику. Когда Ворон натянул её через голову, подол упал ему почти до самых колен, а рукава повисли, скрывая кисти.

Мужики грохнули со смеху, скидывая напряжение.

— Ну чисто красна девица! — заржал Лыко, хлопая себя по бедрам. — Ворон, ты б хоть подол подоткнул, а то наступишь — расшибешься раньше, чем до бусурмана добежишь!

— Невеста на выданье! — подхватил Гнус. — Пояском подвяжись, а то срам видно!

Ворон мрачно стряхнул длинные рукава, подобрал подол и туго перетянулся широким кожаным ремнем. Кольчуга села колоколом, но зато закрывала ноги.

— Смейтесь-смейтесь, — буркнул он. — Зато мне теперь стрелой яйца не отстрелят. А вы в своих кургузых рубашках берегите хозяйство.

Очередь дошла до Беса и Рыжего. Бес долго рылся в куче, перебирая звенящие рубахи. Вытащил одну, взвесил в руке, бросил. Взял кожаный панцирь с нашитыми стальными пластинами.

— Кольчуга мне в плечах узка, самострел тянуть мешает, — сказал он со смешком. — Я в коже пойду.

А вот с Силой вышла беда. Чернобородый гигант перемерял три самых больших кольчуги. Первая не налезла даже на плечи. Вторая застряла на груди, едва не ободрав уши, когда её стаскивали обратно. Третья натянулась, но сойтись на могучем брюхе наотрез отказалась, оставив здоровенную щель.

— Мать широким уродила, — виновато вздохнул Сила, разводя ручищами. — Не лезет бусурманская броня. Мелковат пошел нынче южанин.

— Кузнец! — крикнул Бурилом, глядя в сторону берега.

Из-за борта показалась всклокоченная голова Кузнеца, усыпанная древесными опилками.

— Чего тебе? Мы тут последний кусок сбиваем.

— Иди сюда, портняжить будешь.

Кузнец перелез на палубу. Обошел вздыхающего Силу по кругу, поцокал языком. Потом вытянул из кучи забракованную, сильно побитую на спине кольчугу и достал из ящика клещи.

— Распорю эту по бокам, — деловито сказал Кузнец, прикидывая размер. — Из рваной выплету полосы, кольца разведу и Силе в бока вставлю. Будет сидеть как влитая.

— К вечеру поспеешь? — нахмурился Бурилом. — Нам выходить скоро.

— Обижаешь, Атаман. Глаза боятся, руки делают. Снимай, Сила, свою недомерку.

Потом к куче пошли каторжане.

И вот тут смех на палубе как-то сам собой стих. Одно дело, когда вольный ушкуйник делит добычу. Другое — когда изможденный мужик натягивает на себя броню того самого надсмотрщика, который еще вчера бил его плетью. Это была месть, облеченная в железо.