Книга Речной Князь. Книга 4, страница 117 – Тимофей Афаэль

— За Кормчего! — гаркнул кто-то, и они весело подхватили, выкрикивая вразнбой.

Их можно понять. Это была первая по-настоящему большая победа в городе. Мы вырезали того, кто этот город под собой держал. Вошли и вышли, не потеряв ни одного. Им было чему радоваться.

Сам я не радовался. Мозги кипели, просчитывая варианты. У меня в ушах всё стоял тот предсмертный Зубов смех и слова его кололи как заноза под ногтем: не пса вы убили, лесные. В берлогу влезли.

Будь это пустая брехня загнанного человека, я бы её отбросил, как Волк отбросил. Но я слишком долго ходил среди людей, которые врут, чтоб не отличить ложь от правды на слух. Зуб не врал, а радовался. Радоваться перед смертью человек может только тому, что забирает врага с собой, пусть и не своей рукой. Он знал что-то, чего не знал я. И это что-то теперь не давало мне покоя.

Серебро на столе, враг на дне реки, свои все живы, но спина у меня холодела, будто кто-то большой и невидимый уже глядел на нас из темноты — оттуда, куда я ещё и заглянуть не успел.

Но это всё лирика. Нужно идти и узнавать — чем кончилось утреннее вече, как лёг Ставр, кто и как его валил. Праздник подождёт, потому что работа ещё не сделана.

Я поднялся. Хохот примолк, на меня обернулись.

— Гуляйте, — сказал я. — Заслужили. Но в меру. К полудню чтоб все были трезвы и при оружии. Может статься, понадобитесь. — Я кивнул Волку. — За старшего ты. Двор не покидать, наружу поодиночке не соваться, чужих не пускать. Я в город.

— Один? — Волк поднялся следом, нахмурился. — Дай хоть Беса.

— Один. Беса тоже тут оставь, при тебе. — Я накинул простой кафтан, неприметный. — К Греку схожу, разнюхаю, чем утро обернулось для боярина.

Волк глядел на меня, и я видел, что чует он то же, что и я, только нутром.

— Ты чего смурной, Кормчий? — спросил он тише, чтоб остальные не слышали. — Пса завалили, серебро взяли. Чего ещё-то?

— Может, и ничего. — Я не стал пугать его раньше срока. — Вернусь — скажу. Стереги двор.

Я вышел во двор, в серое холодное утро. За спиной снова загомонили — ватага возвращалась к веселью. Пускай. Им сейчас можно.

А мне надо к Греку.

* * *

Грека я застал на ногах.

Он открыл сам, без обычной опаски, — даже не глянул в щель, кто там. Распахнул дверь и стоял на пороге, сияя, как медный таз на солнце. Лицо красное, глаза блестят, борода всклокочена. Видать, не ложился вовсе.

— Пришёл! — Он сграбастал меня за рукав, втянул внутрь, захлопнул дверь. — А я ждал, ждал тебя, лесной! Думал, не утерпишь, прибежишь за вестями. Ну, проходи, проходи наверх!

В верхней горнице было натоплено и пахло вином. На столе стоял кувшин, две кружки, нарезанный хлеб с сыром. Грек, не спросясь, плеснул в обе кружки до краёв, одну сунул мне.

— Пей! — Он поднял свою. — Нынче пить надо, нынче такой день, что грех не выпить! Победили, слышишь? Победили мы, лесной!

Я взял кружку, но пить не стал. Держал в руке и глядел на старика.

— Рассказывай.

— Да ты пей сперва!

— Рассказывай, Грек.

Он отмахнулся — пей не пей, ему лишь бы выговориться. Опрокинул свою кружку разом, утёр бороду рукавом и пошёл сыпать словами, расхаживая по горнице, не в силах устоять на месте.

— Случилось, всё случилось, как ты задумал! Даже лучше! — Он размахивал руками. — Поутру собралось вече, на площади, у церкви. Народу — тьма. И Завид с купцами своими вышли вперёд, как уговорено, и книгу вынесли. Прямо на середину, при всём народе. Завид и зачитал так громко, чтоб все слыхали. Вот, мол, люди добрые, гляньте, чьей рукой да чьим серебром мздоимство по городу творится. И давай по строчкам — кому платили, сколько, за что. А там, в книге-то, всё прописано. Не отвертеться.