Книга Речной Князь. Книга 4, страница 118 – Тимофей Афаэль

Он остановился, перевёл дух, налил себе ещё.

— И как дошло до Ставрова имени… — Грек захихикал, затряс головой. — Видел бы ты его, лесной! Стоял боярин в переднем ряду, важный такой, а как назвали его — побелел весь, аж позеленел. Вскинулся, закричал: ложь, мол, поклёп, книга поддельная, враги извести хотят! Да куда там. Поздно. Вече уже взревело.

— Взревело, — повторил я.

— Ещё как! — Грек хлопнул себя по ляжкам. — Народ-то его, Ставра, давно не любил — он не одного по миру пустил. А тут им и доказательство в руки, чёрным по белому. Стали кричать. Долой, мол, гнать его, лишить слова! И ведь добились! Тут же, на месте, отняли у него слово на вече. Привилегии торговые — побоку. А к вечеру, сказывают, и двор его закроют, по описи всё перепишут. Конец боярину! Всё, лесной. Был Ставр — и нет Ставра. — Он торжествующе поднял кружку. — Снесли мы эту скалу. Вдвоём, считай. Ты да я.

Он стоял посреди горницы, раскрасневшийся, счастливый, и ждал, что я подниму свою кружку ему навстречу.

А я не поднял.

Я слушал его — и чем дальше слушал, тем больше понимал, что слишком ровно всё прошло. Слишком быстро пала скала, которую сносить надо было бы куда дольше и куда тяжелее.

Боярин не репа на грядке, чтоб его одним рывком из земли выдрать. У боярина корни. Родня, должники, прихвостни, своя свора крикунов на том же вече. Такого с одного захода не валят. За такого вступаются, тянут, мутят воду, требуют суда, разбирательства, выжидают в конце концов. А тут — поутру вынесли книгу, и к вечеру уже двор опечатан.

Слишком гладко.

— Грек, — сказал я, ставя нетронутую кружку на стол. — Сядь и расскажи ещё раз. Только теперь не про то, как ты рад, а про то, как всё было. По порядку, без пляски.

Улыбка на лице у старика дрогнула.

Грек неохотно сел на край лавки, всё ещё с остатком улыбки на губах — будто надеялся, что я брошу свою хмурь и всё-таки выпью с ним.

— Чего тебе ещё рассказать, лесной? — Он развёл руками. — Сказал же — повалили боярина. Чего ты ищешь, где не теряли?

— Сам пока не знаю, — ответил я честно. — Оттого и спрашиваю. Ты мне про радость не пой, ты мне ещё раз все подробно расскажи. Кто где стоял, кто что кричал. Все мелочи припомни до последней. Вот Завид вышел, книгу зачитал. А Ставр? Как он держался поначалу, до того, как имя его назвали?

Грек поскрёб бороду, припоминая.

— Да как… важно держался. Стоял в переднем ряду, со своими, руки в боки. Поначалу-то и в ус не дул. Слушал, как Завид по строчкам читает, и усмехался даже — пускай, мол, тявкает шавка торговая. Уверен был в себе боярин. Крепко уверен.

— А когда имя назвали?

— Вот тут его и проняло. — Грек оживился. — Побелел, я ж говорю. Закричал про поклёп, про подделку.

— И что свои? Те, с кем он в переднем ряду стоял, руки в боки? — Я подался вперёд. — Они за него вступились?

Грек открыл рот. И закрыл. Задумался впервые за наш разговор.

— Свои-то… — протянул он медленно. — А свои-то, знаешь… молчали. Стояли рядышком да молчали.

— Молчали, — повторил я. — Боярина, с которым они вместе пришли, при всём народе грязью мажут — а они молчат. Дальше.

Старик уже не улыбался. Он напрягся, заворошил в памяти, и видно было, как ему самому делается не по себе от того, что он выкапывает.

— А дальше… дальше, погоди-ка. — Он потёр лоб. — Дальше ведь не Завид его добивал. Завид-то своё откричал и стих. А как Ставр забился, заоправдывался — тут другие голоса пошли. Громче всех, лесной, орали-то… не купчишки наши. Бояре орали. Из переднего ряда. Те самые, что с ним же рядом и стояли.