Книга Речной Князь. Книга 4, страница 121 – Тимофей Афаэль

Грек медленно кивал, доходило до него.

— И ещё, — продолжил я. — Скажи Завиду: пускай он и дружки его кафтаны свои нарядные снимут, а под них наденут кольчуги и носят, не снимая, пока я не велю.

— Кольчуги? — Грек вытаращился. — Купцам? Да где ж они их возьмут?

— Купят. — Я пожал плечами. — Чай, не нищие, разбогатели на наших делах. Серебро есть — пускай раскошелятся на железо. На торгу брони полно, было б на что брать. Не разорятся.

— Да их же на смех подымут — купец в кольчуге!

— Пускай поднимают. — Я качнул головой. — Над живым посмеются. Мёртвому уже всё одно. Нож в спину, Грек, кольчуга держит, а насмешка — нет. Так им и скажи.

Старик сидел, переваривал, ну а я добавил последнее.

— И вот что им ещё передай, Завиду и всем. Чтоб не думали, будто я их шкуры берегу по доброте. — Я наклонился к Греку, поглядел в глаза. — Я их берегу, потому что они могут нас сдать. Если сдадут меня — лягут со мной рядом, я об том позабочусь. Так что жить теперь будут по моим правилам. И ты тоже, Грек.

Грек глядел на меня снизу вверх, и челюсть у него потихоньку отвисала.

Утром он думал, что нанял лесных головорезов — этаких диких мужиков с топорами, на разовое грязное дело. Дело сделали и разошлись. Да только вышло иначе. Он не работников нанял, а влез в одну упряжку с человеком, который теперь по-хозяйски, сажает их всех на короткий повод — и его, старого, и важных городских купцов, — чтобы вести войну, какой никто из них и не затевал. С теми, кого вслух называть боятся.

Не на то он рассчитывал. Точно не на то.

Я поднялся.

— Не кисни, Грек, — сказал я, хлопнув старика по плечу. — Хотели бы вас бросить, уже бы отчаливали. Пока меня держишься — выживешь. Я в этих делах кое-что смыслю. Передай Завиду всё, как сказал. К обеду пришлю людей.

И вышел, оставив алхимика сидеть с открытым ртом посреди натопленной горницы, над недопитым кувшином.

Торг в Устье ревел с самого рассвета.

Я стоял в стороне, у крайних рядов, и глядел, как работает то, что мы затеяли. Важный и надутый, как индюк Гнус в чалме и полосатом халате восседал под навесом на стульчике. Хворого южного гостя он играл славно — сидел, обмахивался, цедил слова сквозь зубы, а Бес при нём вертелся приказчиком, толмачил, рядился и бил по рукам. Я к торгу не лез. Моё дело было стоять да приглядывать, чтоб всё шло по уму.

А шло оно по списку, что я написал ещё в Хлынове, у костра, и держал теперь в голове, пункт за пунктом. Не за бархатом мы пришли в Устье, не за шелками. За тем, чего в лесу не сыщешь и своими руками не скуёшь.

Главное в наших покупках было железо.

Бес торговал его у оружейного ряда, и торговалось оно тяжело. Железо на Руси — не репа, его пудами не гребут. Каждая полоса — это чьи-то недели у горна, угар да пот и скудный выход из руды. Оттого и цена кусачая. Купец, что держал ряд, отдавал товар со скрипом, взвешивал и ломил за гривенку столько, что у Беса вытягивалось лицо. Они рядились до хрипоты. Гнус под чалмой важно кивал — дозволяю, мол, бери.

Я глядел и считал в уме. Гора серебра Касима таяла на глазах, оседая у нас железом. Но иначе было нельзя. В Хлынове из этой полосы выйдут самострелы новые, жала для болтов, скобы, оковка — всё, что сильно улучшает жизнь.

Да, можно бы обходиться деревом и не тратить серебро на дорогое железо, но у нас мало времени до зимы это раз, а второе — мы не затем головами рискуем, чтобы на серебре сидеть и ни на что его не тратить. Хлынов должен жить хорошо, я так решил.