Книга Речной Князь. Книга 4, страница 122 – Тимофей Афаэль

Уклад я велел брать особо. Сталь — не чета простому железу, она дороже втрое, и её мало. Микула, провожая нас, наказывал так: бери, Кормчий, уклад в брусках, не крицу сырую. Из бруска я тебе топор наварю, что сосну с маху берёт, а из крицы одна морока да потраченное время. Я наказ помнил. Бес выторговал десяток брусков и я сам их осмотрел, сам уложил в особый мешок. Настоящее богатство. За такие бруски иной мужик год бы спину гнул.

Инструмент брали уже по Дубининому наказу. Пилы продольные, двуручные, — без них Дубина грозился доски до самой зимы топором тесать. Скобели, тёсла, долота, буравы. Я добавил от себя зубила, клинья железные брёвна колоть да точильные камни — большой круг и оселки помельче. Без точила весь этот инструмент за неделю затупится.

— Лемеха гляди не забудь, — бросил я Бесу. — И серпы, косы — десятка по два. Весна на носу, а пахать да косить нечем.

Большие, медные котлы я выбирал сам — на общий котёл, полсотни ртов накормить, — и под мыловарню нужно было. Без котла мыла не сваришь, а мыло — наша личина и наш товар. Я простучал каждый котёл костяшками, послушал, нет ли трещины, и взял три самых больших. Дорого вышло, ну а медь везде дорогая, но без котлов всё дело встанет.

Еще мы взяли веревок. Из моей головы не выходила наша баржа и будущие баллисты, а значит и веревки в дело пойдут.

Живность тоже пока не трогали. Кур там, коз, свиней брать сейчас — последнее дело. Скотину возьмём после, перед самым отходом, в один день — загнали и отчалили.

И на струг мы пока вообще ничего не носили. Это я решил сразу.

Струг стоял у причала пустой, без нормальной охраны. Свали на него гору железа да меди — и что? Отвернёшься, а половину уже умыкнули. Причал чужой, ночью тут всякий шастает, на серебро да на железо охотников полон город. Нет уж.

Весь товар мы таскали в дом Третьяка.

Двор его мы сняли целиком, с домом и клетями, и платили щедро, чтоб Третьяк не любопытничал да язык за зубами держал. Вот туда, за крепкие ворота, под замок и сносили всё — мешок за мешком.

К полудню половина списка была закрыта.

Я стоял у Третьякова двора, глядел, как мужики заносят в клеть последние мешки, и думал не о товаре. Товар — дело наживное. Думал я о том, что увязли мы тут крепче, чем хотелось бы.

Уйти бы сейчас — догрузить струг да вниз по реке, покуда не очухался Глеб. Да только некуда нам уходить. Не с руки. Грек с купцами теперь повязаны с нами одной верёвкой: это они валили Ставра, это их медведь припомнит первыми. Бросим город — Грека с купцами вырежут в неделю, а с ними сгорит и грамота, без которой нам реки не видать. Останемся живы, да навек чужаками без хода в город.

Нет, бежать нельзя. Дело надо доводить до конца. Пока не поймём, что за сила встала за Ставром, и не решим, как с ней быть, — мы из Устья не ходоки.

Оттого мне и было неспокойно.

* * *

Стражник притёрся ко мне у хлебного ряда.

Я приглядывал за тем, как Брага с Вороном тащат к Третьякову двору котёл, и не сразу его приметил — стражник как стражник, в стёганке, при копье, каких на торгу десяток. Он встал рядом, у лотка, будто выбирал, и, не глядя на меня, заговорил тихо, одними губами.

— Не оборачивайся, тать. Слушай.

Голос был знакомый. Я скосил глаза — и узнал его. Это был один из Ратшиных, с причалов, что в ту ночь стоял у костра, когда мы приходили к десятнику.