Книга Речной Князь. Книга 4, страница 119 – Тимофей Афаэль

— Что орали?

— Да то и орали. Долой, мол. Гнать со стыдом. Слова лишить. — Грек поднял на меня глаза, и в них уже не было хмеля. — Я-то, дурак, обрадовался. Вон, мол, как навалились, всем миром. А оно… — Он осёкся.

— А оно вон как, — закончил я за него.

Я встал, прошёлся из угла в угол. В голове складывалась мозайка, и картинка выходила скверная.

— Смотри, Грек, что получается. — Я говорил негромко, раскладывая ему ситуацию. — Ставр был силён. Сам же говоришь — важный, уверенный, со своими пришёл. У такого человека на вече должна быть опора. Должники, что ему обязаны. Родня. Те, кого он кормил, кому ход давал. Свора, что за него глотку рвать станет, чуть что. Так?

— Так, — выдавил старик.

— А вышло наоборот. Своя же свора его и затоптала. Те, кто рядом стоял, кто заодно с ним кормился, — они первыми и заорали против него громче остальных. — Я остановился над ним. — Не вступился за боярина никто из больших. Время не тянули, не потребовали суда. Враз сдали. Будто только того и ждали, чтоб от него избавиться.

Грек глядел на меня снизу вверх, и улыбки на лице у него не осталось вовсе.

— И вот чего я в толк не возьму, — сказал я тихо. — Почему? Почему сильного боярина свои же сдали в один день, без боя? Что за спешка такая — оттолкнуть его, отречься, поскорей закопать?

В горнице стало тихо. Где-то за стеной капала вода. Грек сидел, открыв рот, и я видел, как в нём проворачивается то же колесо, что уже провернулось во мне.

— Думай, Грек, — сказал я. — Ты тут полжизни прожил, ты их всех знаешь. Почему свои сдали Ставра?

Грек думал долго. Я не торопил — пусть сам дойдёт, своим умом.

Он сидел, шевелил губами, перебирал что-то в памяти. И вдруг я увидел, как меняется его лицо. Хмельная одурь сползла с его лица и на нем появилось понимание.

— Постой, — выговорил он медленно. — Постой-ка, лесной. Ты к чему клонишь? Что они… что бояре нарочно его сдали?

— Я ничего не клоню. Я спрашиваю. — Я сел напротив. — А ты отвечай, ты умный. Вот свалили вы со Завидом боярина книгой. В книге той что? Кто Ставру носил да сколько. Так?

— Так.

— А теперь думай дальше. Если по той книге начать копать всерьёз — кто платил, кому платил, куда серебро шло дальше, наверх, — что выкопаешь?

Грек побледнел.

— Что ниточка-то… — прошептал он. — Ниточка не на одном Ставре кончается. Тянется дальше.

— Вот. — Я кивнул. — Книга вскрыла гниль и всякий, кто в той гнили замазан, понял, если начнут трясти Ставра — вытрясут и его. Боярин-то засветился, на нём теперь клеймо. Держаться за него — значит самому под клеймо лезть. Вот они и не стали держаться за него, а наоборот заорали громче всех. Отсекли его от себя при всём народе. Боялись, как бы зараза с него на них не перекинулась.

— Отрубили руку… — Грек смотрел в стол. — Чтоб всё тело спасти.

— Отрубили руку, чтоб тело спасти, — повторил я. — Сами, своей рукой, поскорей, пока никто не разобрался, что рука-то с телом одна.

Старик сидел, обхватив себя за плечи. Хмель из него вышел весь, без остатка.

А я вытащил последнее. То, что носил в себе с ночи.

— Теперь слушай, чего я тебе не сказал, Грек. Про Зуба. — Я понизил голос. — Когда мы его прижали, перед самым концом, он не молил и не каялся. Он смеялся. И знаешь, что сказал? Что не пса мы убили, а в берлогу влезли да медведю на загривок наступили. И что скоро всех нас не станет.