Книга Речной Князь. Книга 4, страница 32 – Тимофей Афаэль

* * *

Прорва встретила нас привычным грохотом.

Места пошли знакомые. Вон Кривая Губа, в которую мы загоняли сомов-людоедов. Берег, на котором Марфа командовала разделкой туш. Вроде это и было недавно, а кажется так давно.

— Дозор, — тихо сказал Волк с носа и кивнул на левый берег.

Среди деревьев мелькнуло быстрое движение, словно белка или зверёк какой. Потом ещё, но уже правее. Лесные нас заметили раньше, чем мы их.

На берегу появился молодой, поджарый парень в волчьей безрукавке поверх домотканой рубахи, с коротким луком в руке. Сорока. Я узнал его по повадке — быстрый, настороженный, как птица, в честь которой его назвали.

Он узнал «Навь» издалека. Опустил лук и поднял руку, открытой ладонью.

— Свои! — крикнул я.

— Вижу, что свои, Кормчий! — Сорока ухмыльнулся. — «Навь» ни с чем не спутаешь, такого чуда на всей реке больше нет! Живы, значит?

— Живы. Подходи ближе, поговорим.

Я подвёл «Навь» к берегу, и Сорока спустился к воде. Из леса за ним вышли ещё двое.

— Корч здоров? — спросил Бурилом с носа.

— Здоров, Атаман. Ворчит, как всегда, но здоров. Марфа тоже, и Жила, и все наши. У вас-то как? Мы слышали грохот на юге, ночью, дня три назад. Корч велел дозоры усилить, думали — война.

— Война и была, — сказал Бурилом. — Степняков мы вырезали. Лагерь разнесли горшками Кормчего. Две сотни сабель было, ни одной не осталось.

Сорока присвистнул и посмотрел на меня с тем суеверным уважением, к которому я так и не привык.

— Две сотни? Горшками?

— Горшками, самострелами и стеной из щитов, — поправил я. — Не одними горшками. Мужики кровью заплатили за эту победу.

— Ну и ну, — Сорока покачал головой. — А грохот тот, значит, ваши горшки были? Мы думали — гром с ясного неба. Корч сказал — нет, это Кормчий балует. Угадал, старый чёрт.

Бурилом хмыкнул.

— Передай Корчу — мы место нашли на излучине ниже по руслу. Осели там, строимся. Как договаривались после охоты на сомов — мы теперь соседи. Если дело будет, пусть заплывает. И мы к нему наведаемся, когда обживёмся.

— Передам, Атаман. Корч обрадуется. Он про вас часто вспоминает. Особенно про горшки и про то, как сомов глушили. Жила до сих пор ту историю у костра рассказывает, каждый вечер новые подробности приплетает, скоро там под сотню сомов будет и пару леших впридачу.

— Жила не меняется, — усмехнулся я.

— Не меняется. Мирон бы дал ему по шее за враньё, да Мирона нет уже, земля ему пухом. А без Мирона Жилу некому осадить, вот он и заливает.

— Ладно, Сорока, — я наклонился с борта. — Передавай всем поклон от нас, а мы дальше пошли. Пора наших перевозить.

— Лёгкой дороги вам! — крикнул Сорока. — Возвращайтесь!

* * *

Ближе к полудню русло сузилось, берега расступились, и впереди открылась широкая вода. Мы вышли на основное русло. После нашего рукава, где мы не встретили ни души, большая река казалась другим миром.

Я держал «Навь» на попутном ветре, и лодья шла ходко, разрезая течение.

Мы как раз проходили изгиб, когда Волк на носу вскинул руку.

— Встречный корабль! Купчишка, кажется!

Я привстал на потеси. По реке, вниз по течению, навстречу нам нёсся купеческий струг. Нёсся — не то слово. Летел, как ошпаренный. Гребцы рвали воду так, будто за ними гнался чёрт. Струг промчался мимо «Нави» в тридцати шагах. Рулевой на корме нам даже не удивился. Только глянул коротко и продолжил командовать.