Книга Шеф с системой. Пятый вкус, страница 14 – Тимофей Афаэль

— Я тоже серьёзно, — сказал я. — Ешь давай, пока Гришка твою порцию не утащил.

— Я при исполнении, — строго сказал Гриша, дожёвывая свой кусок. — Мне таскать некогда.

Их глаза становились ярче. Улыбки — мягче. Даже движения замедлились, стали плавнее, спокойнее, будто внутри у каждого из них зажёгся маленький тёплый огонёк и согревал изнутри.

Они получили неизгладимое светлое впечатление на всю жизнь.

Когда-нибудь они расскажут об этом своим детям — однажды, когда я был маленьким, рыжий повар из Слободки устроил нам праздник и испёк такой торт, что я до сих пор помню его вкус. Дети, конечно, не поверят, и тогда они скажут — нет, правда, ты не понимаешь, это было как волшебство.

И будут правы.

* * *

Расходились долго и шумно.

Сытые, раздутые, сонные детишки вываливались из дверей трактира и брели по вечерней Слободке, таща за руки мелких братьев и сестёр. Каждому я завернул домой мяса и лепешек, чтобы угостили родителей.

В трактире уже хозяйничали слободские люди, которых Варя наняла на уборку. Гремела посуда, журчала вода. Через час зал будет сиять, как будто ничего не было.

Но ведь было. Ещё как было.

Я вернулся внутрь и сел за чистый стол, за которым уже сидели мои. Матвей, Макар, Тимка, Варя. Гришка, само собой — на своём табурете, с блюдцем, на котором лежал последний кусок торта. Он его заначил с хозяйственной предусмотрительностью и теперь доедал маленькими кусочками, растягивая удовольствие.

Мы молчали, потому что и так всё было понятно. Хороший день. Правильный день.

— Ладно, — сказал я. — Завтра с рассвета тренировка. Турнир уже скоро.

— Двенадцать дней, — повторил Матвей.

— Двенадцать дней. И каждый из них на счету.

Я допил остывший сбитень, поставил кружку на стол и посмотрел в тёмное окно. Там, за стеклом, засыпала Слободка.

Князь шёл на турнир, чтобы защитить своё эго. Столичные повара точили ножи.

А я сидел на кухне в кругу своих людей и знал одно.

Я буду драться не за власть, а за тот смех, который сегодня стоял в этом зале. За Федьку, который нёс на руках спящую девчонку. За Гришку, который считает до тысячи и охраняет торт, как дракон — золото.

За них.

И поэтому я выиграю.

Аглая Павловна Зотова пила утренний привозной южный чай с тонким цветочным ароматом, за который она платила старому купцу совершенно неприличные деньги. Заморская фарфоровая чашка с синим рисунком по белому. Серебряная ложечка. Всё на своих местах как Аглая Павловна любила и как, собственно, единственно допускала.

Серое сырое утро за окном не радовало. Весна в Вольном городе — это не нежные цветочки, а грязь, капель и промозглый ветер, от которого болят колени. Аглае Павловне было пятьдесят шесть, и с каждым прожитым годом она находила весну всё менее романтичной.

По улице прошёл молочник с бидонами. Протарахтела телега с дровами. Пробежал мальчишка с коробом на плече — курьер, из вевериновских. Аглая проводила его взглядом и усмехнулась уголком рта.

Вевериновские. Полгода назад этого слова не существовало, а теперь оно звучало в городе чаще, чем «гильдейские» или «княжеские». Рыжий мальчишка из Слободки умудрился вплести своё имя в городскую жизнь так глубоко, что вытащить его можно было только с мясом.

Аглая отпила чай и задумалась.

Она знала Александра Веверина лучше, чем думало большинство в этом городе. Не потому что он ей открывался — этот парень был закрытым, как сейф на трёх замках. Она знала его по тому, как он работал, как двигался на кухне, разговаривал с людьми и строил свои ловушки.