Книга Шеф с системой. Пятый вкус, страница 79 – Тимофей Афаэль

Елизаров рядом расцвёл:

— Фрол Лукич! Понравилось!

— Не болтай, Елизаров. Налейте ещё.

Ему принесли вторую порцию. Глава Гостиной сотни выпил и её. Если самый скупой на эмоции человек в державе просит добавки — Тимка совершил невозможное.

А сам сияющий Тимка стоял у стены и ловил реакции зала. Я поймал его взгляд и коротко кивнул. Он расплылся в такой улыбке, от которой в зале стало светлее.

Вместо вежливого светского шёпота стоял плотный гул, как на торговой бирже.

Елизаров чуть ли не по столу ползал, расписывая что-то перед Демидовым и загибая пальцы. Глава Гостиной сотни слушал молча, но не отворачивался, а значит — ярмарку в Слободке прямо сейчас делили и вписывали в столичные гроссбухи.

Патриарх Феофан расслабленно откинулся на спинку лавки. Иларион рядом с ним выглядел так, будто с его плеч сняли пудовую гирю.

Южанин за столом сидел с закрытыми глазами и быстро шевелил пальцами в воздухе — лепил невидимое тесто, собирая в голове ответный удар. Анна рядом с ним мрачно сверлила взглядом пустую пиалу. У девчонки прямо сейчас ломалась профессиональная картина мира.

Всё шло как по нотам. Кроме одного стола.

Великий Князь Всеволод сидел молча. Тарелка и пиала перед ним были пусты. Он не участвовал в общем обсуждении. Он сидел неподвижно и о чем-то раздумывал.

А потом поднял глаза и посмотрел прямо на меня. Взгляд у него был оценивающий и холодный как у полководца, который шёл на лёгкую карательную вылазку, а напоролся на целое войско.

Князь медленно поднял кубок со сбитнем и сделал едва заметное движение запястьем. Короткий, скупой салют.

«Я тебя увидел. Мы славно подеремся».

Я чуть опустил подбородок в ответном кивке.

Всеволод отпил из кубка и отвернулся к Оболенскому.

Светская шелуха слетела окончательно. Ужин сделал своё дело — турнир перестал быть блажью и попыткой поставить повара-выскочку на место. Теперь это была война за контроль над Севером, и Князь только что официально принял правила игры.

Я оттолкнулся от косяка. Время размышлять закончится тогда, когда вымоют последнюю тарелку, а у меня на кухне Матвей уже переминался с ноги на ногу. Впереди главный калибр.

Турнир будет интересным. Но сначала — гусь.

На кухне меня ждал Матвей.

Он стоял у печи и смотрел на меня своими спокойными ясными глазами. Гусь на широкой деревянной доске был накрыт полотенцем и отдавал плотный жар.

— Твой выход, Матвей.

Он кивнул, снял полотенце и взял доску обеими руками. Я открыл ему дверь.

Матвей вынес гуся в зал и поставил на тележку, которую официанты уже подкатили к центру. Просто вынес и поставил без помпы. Матвей всегда так работал. Ему не нужны были слова, за него говорили руки и талант.

Полотенце упало, и зал замолчал.

Птица лежала на доске. Её медовая карамельная корка блестела в свете фонариков так, что казалась стеклянной. Отсюда и название — «Стеклянная птица». Идеально ровная золотисто-янтарная глазурь покрывала гуся от шеи до кончиков крыльев, и свечные огоньки отражались в ней, как в полированном зеркале.

Матвей обвёл зал открытым взглядом, как будто приглашал каждого к себе домой.

— Добрый вечер, — сказал он, и его голос легко лёг на тишину. — Перед вами гусь, которого я готовил с вечера. Двенадцать часов в печи на слабом жару, с мёдом, чабрецом и чесноком. Корка у него хрустит как стекло, поэтому мы зовём его «Стеклянная птица». А мясо внутри мягкое и сочное, потому что двенадцать часов — это достаточно, чтобы гусь отдал всё лучшее, что в нём есть. Угощайтесь.