Книга Шеф с системой. Пятый вкус, страница 89 – Тимофей Афаэль

Ефим стоял рядом и переводил взгляд с меня на Михаила Игнатьевича и обратно. Лицо у него было такое, будто ему рассказали, что земля круглая, и он пытается представить, как на ней удерживаются люди.

— Погодите, — сказал он. — Какой ведущий? Выйдет мужик и будет кричать, что повар делает? Это ж… никто так не делает.

— Никто так не делал, — поправил я. — Но и турниры такие никто не проводил.

Я посмотрел на пустые трибуны вокруг нас. Через двенадцать дней они будут забиты людьми. И эти люди должны не просто смотреть — они должны чувствовать, видеть и слышать. Должны болеть, кричать, спорить, хлопать. Иначе это не турнир, а поминки.

Для этого нужен человек с громким голосом, острым умом и таким языком, чтобы мог рассказать о варке яйца так, что сотни зрителей затаят дыхание.

И я понятия не имел, где такого взять.

— Ладно, — сказал я. — Спускаемся. Про нужники и мусорные бочки мы разобрались, а про судью и ведущего будем думать по дороге.

Мы спустились с помоста. Гришка ждал внизу и сообщил что насчитал триста двенадцать скамей, а потом сбился.

— Триста двенадцать, — повторил я. — Как золотых у Елизарова на аукционе.

— Каких золотых? — спросил Гришка.

— Неважно. Пойдём домой, мне нужно подумать.

Мы пошли к транспортной остановке, и всю обратную дорогу я молчал, перебирая в голове имена людей, которые могли бы стать третьим судьёй и ведущим турнира.

Имён было много. Подходящих — ни одного.

Что-нибудь придумаю. Всегда придумывал.

* * *

Привет, ребята. Теперь главы выходят через день:) буду дальше поан думать. Спасибо за понимание.

Наталья Воронцова умирала.

Не от чахотки и даже не от разбитого сердца — от скуки. Страшной, беспросветной, убийственной скуки, которая пожирала её изнутри уже третий день и грозила довести до того, что она начнёт вышивать. Вышивать! Она! Наталья Воронцова, которая последний раз держала иголку в руках в восьмилетнем возрасте и поклялась никогда к этому не возвращаться!

Вольный город оказался тем ещё наказанием. Терем, который им выделили, был добротным и тёплым, но после столичных палат казался чуланом. За окном — грязь, лужи и мужики с досками, которые куда-то вечно тащились и орали друг на друга. Светских приёмов — ноль. Модных домов — нет. Приличного общества тоже нет, если не считать Марфу, которая тоже маялась, и Ольгу, которая маялась с таким видом, будто скука — это тоже элегантно.

Наталья лежала на лавке, свесив ноги, и разглядывала потолок. На потолке была трещина, похожая на зайца. Она разглядывала этого зайца уже полчаса и всерьёз подумывала дать ему имя.

— Будешь Кузьмой, — сказала она зайцу.

Заяц промолчал.

— Наталья Сергеевна, — раздался робкий голос от двери. — Может, обедать будете?

Глашка, её служанка — круглая румяная девица с испуганными глазами — стояла на пороге с подносом. На подносе — миска каши и кружка сбитня. Северная еда. Каша и сбитень. Опять. И почему они не догадались взять с собой повара?

Наталья посмотрела на поднос с таким выражением, будто ей предложили съесть подошву от сапога.

— Глашка, — сказала она трагическим голосом. — Если я увижу ещё одну миску каши, я выброшусь из окна.

— Здесь первый этаж, барышня.

— Значит, выброшусь и даже не расшибусь. Какая тоска.

Глашка поставила поднос на стол и попятилась к двери, но не успела — в горницу влетела Марфа.