Книга Егерь. Звери и люди, страница 127 – Николай Скиба

Вернулся к Тимке.

— Рассказывай дальше.

— Потом я ушёл. Из сарая забрал свою рубаху, дядькин кафтан без рукавов взял — мне всё равно от ноября нужно было что-то. Сапоги его сразу выбросил — мне велики, и я в них быстро идти не мог. Так и пошёл из деревни.

— Босым?

— Ага, странно да? — Тимка чуть пожал плечом. — Ноги почему-то быстро привыкли.

— И долго ты в лесу?

— Не считал. Когда-то считал дни, путешествуя по тракту. Сейчас уже не помню.

Я долго не говорил.

Итак…

У меня на поляне сидит палач, ест мой хлеб и спрашивает, почему я не убил какого-то старосту в Каменке. А палач ли?

— Тимка, — сказал я. — Дядька был третьей жертвой. А после него были?

Он быстро моргнул и усмехнулся.

— В Замостье, переночевал в овраге за околицей. Хозяин дома утром меня прогнал — увидел, как из-за поленницы выхожу. Палкой замахнулся.

— И ты убил его за это?

Тимка чуть помедлил.

— Не его… От него я убежал.

— Тогда кого?

— Подмастерье у кузнеца там. Лет шестнадцати. Я его и не знал. Просто шёл вечером мимо избы кузнеца, когда меня погнали и увидел свет в окошке. Там этот пацан сидел и кашу ел. И в этот момент во мне что-то дёрнулось.

— Он-то тебе что сделал?

— Я не знаю, — сказал Тимка.

И впервые за весь вечер сказал это с другой интонацией. С простой детской растерянностью, тонкой и неловкой, как будто у него в кармане что-то лопнуло, а он не сообразил, что именно.

— Что значит «не знаю»? — спросил я.

— Не знаю, что этот пацан сделал. Может, ничего. Может, что-то. Тень сама пошла.

— А ты мог её остановить?

Чёрт, да где эта чёртова суть. Как пробиться к парнишке так, чтобы он превратился сам в себя? Объяснить и утащить его верхом на Альфе в деревню за несколько минут, да провести ритуал! Это единственный путь!

Тимка повёл плечом.

— Раньше мог остановить её, наверное. Сейчас уже… не так уверен.

Пацан теряет контроль. Тень начинает выбирать сама. И Тимка это уже чувствует, только себе в этом до конца не признаётся, потому что признаться — значит начать бояться того, что внутри.

Сейчас давить нельзя. Надо обозначить, что я заметил, и идти дальше. Настоящая, мать её, словесная дуэль, где каждый шаг — как по минному полю.

— Значит, не все были виноваты…

— Не все. Один точно нет. — Тимка кивнул. — Я об иногда думаю.

— Часто?

— Не-а. Просто бывает, когда скучно.

— Ну а Гришка? — спросил я.

— А что — Гришка?

— Гришка у тебя монету забрал, понимаю. Бил — тоже понимаю. Но виноват ли именно Гришка во всех бедах? Из-за монеты — голову ему срывать?

Тимка поднял на меня глаза. И впервые за весь вечер в его взгляде появилась настоящая эмоция.

Въевшаяся ребячья обида.

— Гришка не первый раз так делал, — сказал он, и голос у него чуть дрогнул. — Они… кха-кха… они меня делили, ясно⁈ Дядька меня дома бил, Гришка меня на рынке тряс, какой-то Васька в кабаке мне плевал в харю, когда я мимо проходил. Гришка не одну монету у меня брал. Гришка меня один раз так избил, что я три недели ссал кровью. И никто, дядь, никто ни разу не сказал ему «отпусти».

Тимка замолчал и втянул носом холодный воздух.

— И вот это разве нормально? — закончил он уже тише, — А вот они видели и считали, что нормально.

Да, бывают такие здоровые и борзые. Всё начинается с дворовой драки, а заканчивает в кабаке с ножом под рёбрами. Такого мне самому в Сибири как-то пришлось ставить на место — кулаком в челюсть, без лишних слов. Я тогда не считал, что переборщил.