Книга Веронская насмешница, страница 33 – Кристина Додд

— Я вас прощаю, но вам следует понимать, что, если вы еще хоть раз скажете гадость о моих горячо любимых родителях либо о сестрах и брате, какими бы они ни были несносными, я сделаю из вашего хозяйства фарш и нажарю котлеток.

Половина брови, оставшаяся у князя после перенесенных истязаний, приподнялась.

— Я уже упоминал, что ваша образная речь приводит меня в восторг?

— Она не образная, а правдивая.

Князь Эскал изогнул шею, будто стараясь избавиться от скопившегося там напряжения.

— Понял. А теперь не будете ли так любезны отужинать со мной? – И он предложил мне руку.

Я уставилась на нее и подумала: хотя Эскал-старший, возможно, на самом деле решил помочь мне выйти за моего Единственного и Неповторимого, я все равно не доверяю ни призракам, ни политикам, ни, в частности, призраку политика, и уж тем более отцу, который желает своему сыну только добра. А мы с князем Эскалом сошлись на том, что поиски убийцы – рискованная авантюра, из которой мне ни за что не выйти без потерь. Хорошо, если удастся в живых остаться.

— Мы войдем вместе, чтобы порадовать и успокоить моих родных. – И я самыми кончиками пальцев коснулась его руки чуть ниже локтя.

Князь заметил мою отчужденность, но ничего не предпринял.

И мы вместе вошли в ярко освещенную трапезную.

Папа стоял с тремя ближайшими сподвижниками и личными стражами князя – Дионом, Марцеллом и Олоферном. Они разговаривали, и, судя, по папиному оживлению и его жестам, следовало предположить, что речь идет о былых сражениях моего родителя и почти беспрерывной череде одержанных им побед. Собеседники внимательно слушали, не как три молодых воина, потешающихся над старым рыцарем, а как люди, которые учатся у величайшего фехтовальщика, когда-либо обнажавшего шпагу на улицах Вероны. Даже в почтенном возрасте тридцати семи лет папа не растерял своих навыков, скорости и мастерства.

Мои сестры и братишка собрались вокруг княжны Изабеллы и хихикали, когда она тайком совала им поджаренные на шампурах плоды инжира, хлебные кубики и сыр, чтобы подкрепиться.

Наш возлюбленный брат Лоренцо стоял с детьми и смеялся вместе с ними, нет-нет да и перехватывая инжир-другой. Его скромная коричневая ряса и выбритая тонзура говорили о том, что он принял обет бедности как монах-францисканец, а три узла на веревке-поясе символизировали нестяжание, безбрачие и послушание. Этот добрый служитель церкви тайно венчал моих родителей и, будучи искусным травником, приготовил для матушки зелье, погрузившее ее в неотличимый от смерти сон на сорок два часа. Я как прилежная ученица раз в неделю посещала его лавку и постигала аптекарскую науку, благодаря чему он и был приглашен на эту знаменательную трапезу.

Как только собравшиеся в трапезной увидели нас с Кэлом и поняли, что мы вместе, они явно почувствовали облегчение. Мама сидела рядом со старушкой, которая была даже старше нянюшки, лет семидесяти или больше, с сединой стального цвета под черной вуалью и в головном уборе, расшитом бисером и драгоценными камнями. Потери и тревоги начертили глубокие морщины у ее рта и глаз. Сухощавая и сутулая, она склонилась к матушке, чтобы лучше ее слышать.

— Моя бабушка, – шепнул мне на ухо Кэл.

— Та, которая распространяет ужас, как крестьянин навоз разбрасывает?