Книга Псих. Ты мой диагноз, страница 113 – Лисавета Челищева

Нажала на файл.

Полоска загрузки поползла по экрану — мучительно медленно, будто чтобы помучить меня ещё немного. Каждый процент загрузки отмерял секунды, и я смотрела на этот бесконечный бег полоски, не в силах отвести взгляд.

— Давай, — прошептала я, кусая губу. — …Ну давай же.

Файл наконец загрузился.

Оказалось, это видео.

Я нажала на треугольник «play», и экран на секунду потемнел, погрузившись в черноту, а потом засветился.

На видео Клим сидел в машине — в своей неизменной маске, с капюшоном, натянутым почти до самых глаз, и в чёрных перчатках, которые плотно облегали его пальцы. Салон тонул в полумраке, и только приборная панель светилась холодным синим светом, выхватывая из темноты его силуэт, но не позволяя разглядеть лица.

Он смотрел прямо в камеру, и сквозь узкие прорези маски я видела только темноту — ни блеска глаз, ни движения зрачков, ничего, что могло бы выдать его мысли или чувства. Несколько долгих секунд он молчал, а потом заговорил — спокойно, но с какой-то тяжестью в каждом слове:

— Прости меня. За весь страх, который ты испытала. Но больше всего я прошу прощения за то, что совсем не жалею о том, что жизнь свела нас. Жалею только, что это случилось именно таким образом.

Он откинулся на сиденье, и капюшон сполз ещё ниже — теперь лица не было видно совсем, только подбородок оставался на виду.

Я выдохнула и только сейчас заметила, что всё это время задерживала дыхание.

— Тимур — мой брат, — продолжил Клим, и его голос стал чуть тише, будто он говорил не столько для камеры, сколько для самого себя. — Он хотел, чтобы я пошёл за тобой в тот дом. Чтобы меня повязали. Посадили. А он остался бы с тобой — единственный, кому можно верить, единственный, кто тебя спас.

Он горько усмехнулся, скорее уголком губ, чем голосом.

— Я не хочу в тюрьму. Лучше уж…

Он не договорил. Мотнул головой, будто отгоняя от себя какую-то мысль, которая не должна была прозвучать вслух.

— Неважно.

Наступила пауза.

Потом он медленно потянулся к маске. Пальцы в перчатках аккуратно поддели ткань на шее, и я увидела его подбородок — чёткую линию нижней челюсти, губы и маленькую родинку над верхней губой. Капюшон остался натянутым на лоб, так что глаза по-прежнему тонули в тени, и это придавало его облику что-то мистическое, нечеловеческое.

— Я не прошу меня прощать, — прошептал он уже без динамика маски. — Я не имею на это никакого права. Но ты должна знать одну вещь: всё, что я делал — всё, абсолютно всё, — я делал только потому, что по-другому просто не умею.

Он говорил теперь своим настоящим голосом. Это был низкий, грудной, молодой голос.

И он не был страшным.

Я даже не знала, как его описать — он был… приятным. Тёплым, несмотря на всю тяжесть сказанных слов. И совсем не таким, как у Тимура: у того голос всегда звучал с хитринкой, с самоуверенностью, с ощущением, что он знает больше, чем ты. А голос Клима — спокойный, уставший… печальный, если прислушаться. Так разговаривают люди, которые давно перестали ждать от жизни чего-то хорошего.

— Я не умею жить по-человечески, — продолжал он. — Не умею говорить открыто, не умею доверять, не умею просить о помощи. Я умею только наблюдать со стороны. И защищать — даже тогда, когда меня об этом не просят.

Он стянул перчатки, провёл голой ладонью по лицу, будто пытаясь стереть с него усталость.